Жандармы чувствовали себя неловко и опасались за свою участь. Вызвали привратника, но он отказался принять арестованного. Потребовали начальника тюрьмы, но и тот был не более сговорчивым. Стоявший рядом муниципальный чиновник набросился на жандармов:

– Вас, поднявших руку на Неподкупного, должна настигнуть месть добрых граждан! Убирайтесь прочь, пока целы!

Жандармы были готовы бросить своего подопечного и уносить ноги, но Робеспьер потребовал, чтобы его доставили в полицейское управление на набережной Орфевр. Он был расстроен, понимая, что, если враги обвинят его в неподчинении закону, он будет лишен всякой возможности защищаться легальным путем, а он все еще надеялся на легальные средства защиты как на единственную возможность к спасению...

Когда депутаты Конвента поняли, что им непосредственно ничего не угрожает, их охватила бурная радость. Итак, пушки, направленные на Конвент, оказались мифом! Повстанцы, вместо того чтобы брать быка за рога, занялись пустыми словопрениями! Надо действовать, пока они не опомнились. Немедленно учредили Комиссию обороны во главе с Баррасом. Комитет общественного спасения предложил проект декрета, ставящего вне закона всякого, кто, будучи подвергнут аресту, уклонился бы от повиновения властям. Вулан, уточняя, порекомендовал поставить вне закона Робеспьера. Оба предложения были приняты единогласно.

Барер обратил внимание депутатов на необходимость овладеть массами. Секции, следуя воззванию Коммуны, давно были в сборе. На чью сторону они станут? От этого, в конечном итоге, зависел успех дела. Конвент решил направить в секции Барраса с его подручными. Им надлежало провести "разъяснительную" работу и заручиться поддержкой возможно большего числа округов.

Робеспьер был прав, не имея иллюзий относительно настроения в секциях. Симпатии и антипатии парижан колебались, причем по ходу времени колебания эти складывались не в пользу Коммуны.

Коммуна, словно нарочно, действовала на руку заговорщикам. Уже в флореале она обрушила репрессии на рабочих, требовавших повышения заработной платы. 5 термидора она утвердила новые тарифы заработной платы, вызывавшие открытое недовольство предместий. И вот в часы, когда ударил набат, у ратуши толпились возмущенные рабочие, а каменщики угрожали забастовкой.

Враги Неподкупного ловко использовали эти промахи. Баррас и другие "агитаторы" подзуживали недовольных рабочих и сбивали с толку нерешительных буржуа. Труженикам они обещали повышение заработной платы, буржуазии - отмену ограничения цен и ликвидацию ненавистной диктатуры. В секции, принявшей имя Марата, они заявили, что "драгоценные останки мученика Марата" будут немедленно перенесены в Пантеон и что это не было сделано до сих пор "вследствие низменной зависти тирана Робеспьера". В двух предместьях искусно распространяли слух, будто Робеспьер арестован за роялистский заговор. Лживые обвинения выдвигали и против других триумвиров.

В то время как заговорщики действовали с быстротой и решительностью, сторонники Робеспьера не обнаружили ни энергии, ни твердости. Они не сумели увлечь за собой народ, разочарованный в Неподкупном благодаря его недавним ошибкам. В результате на сторону Конвента сразу же стало около трети секций; вскоре число их увеличилось до половины. Но из оставшейся половины большинство не оказало прямой поддержки Коммуне, занимая нейтральные или колеблющиеся позиции. Безоговорочно принесли присягу ратуше только восемь секций, но и они не сохранили верности до конца. Все это в целом и погубило восстание.

Главный зал ратуши был переполнен. Шум стоял невообразимый. Приходили и уходили муниципальные офицеры, сновали люди с папками под мышкой, появлялись новые представители секций с инструкциями своих комитетов. Был создан Исполнительный комитет во главе с Пейяном и Коффиналем. Вскоре прибыл Огюстен Робеспьер, которого, как и Максимилиана, не приняли в тюрьму. Когда стало известно, что Неподкупный находится на набережной Орфевр, за ним послали. Но пришлось посылать дважды, прежде чем Максимилиан согласился покинуть муниципальную полицию. Он был расстроен: его планы рушились.

Вслед за Неподкупным в ратушу прибыли освобожденные из тюрем Сен-Жюст и Леба. Ждали Кутона. Однако Кутон, верный договоренности с Робеспьером, не хотел покидать тюрьму. Пришлось послать за ним депутацию с настоятельным письмом.

Максимилиан машинально прислушивался к тому, что творилось вокруг. Ему казалось, что царит какая-то бестолковая сутолока. Люди снуют туда и сюда. Кричат, спорят до хрипоты, читают воззвания. Но делается ли то, что нужно? И что, собственно, нужно делать?..

Кутон прибыл в ратушу около часа. Теперь все оказались в сборе. Надо было на что-то решаться.

– Нужно написать воззвание к армии, - сказал Кутон.

– От чьего имени?
– спросил Робеспьер.

– От имени Конвента. Разве Конвент это не мы? Остальные заговорщики, не более.

Робеспьер задумался. На лице его было сомнение. Затем он сказал:

– По-моему, следует писать от имени французского народа.

Он, наконец, решился на полный разрыв с Конвентом. Слишком поздно!..

Члены муниципалитета и представители секций покидали ратушу. Отбыла делегация якобинцев, пришедшая за инструкциями. Обреченные депутаты лихорадочно работали. Максимилиан, сидя в глубоком кресле, быстро прочитывал передаваемые ему бумаги и делал пометки. Вот, наконец, составлен набело текст воззвания к секциям. Члены Исполнительного комитета подписывают его. Максимилиан отходит к окну и смотрит на площадь. Два часа ночи. Яркий свет. Боже, как мало защитников осталось перед ратушей! Но и они разбегаются. Падают первые капли дождя. Однако что это там, справа? Большой отряд подходит к центральному входу. Слышны крики: "Да здравствует Робеспьер!" Кто они? Неужели возвращаются свои? Или, быть может... Максимилиан стискивает зубы и нащупывает пистолет в кармане своих золотистых панталон.