— В общем, да, — подтвердил Пастухов, не сделав даже попытки лягнуть Томаса.

— Что ж, это хорошая рекомендация, — заметила Роза Марковна. — Мне нравится. Как я понимаю, молодые люди, вы хотите со мной о чем-то поговорить. Позвоните мне вечером. Сейчас не могу.

— Роза Марковна, задержитесь, пожалуйста, — попросил Сергей.

— Не могу, — повторила она, выбирая на брелоке ключи от машины. — Вечером буду в вашем распоряжении.

— Роза Марковна, не подходите к машине, — предостерег Пастухов и преградил ей дорогу к «фиату».

— Надеюсь, молодой человек, у вас есть какие-то веские основания так говорить. Иначе с вашей стороны это покушение на мою свободу.

— Есть, — сказал Серж.

— Какие?

— Веские.

— Какие? — повторила Роза Марковна, проявляя признаки нетерпения.

— На слово не поверите?

— Нет.

— А если задержу силой?

— Не советую. Буду кричать, сбежится весь дом. Здесь меня любят.

Она сделала попытку обойти Пастухова.

— Ладно, скажу, — пообещал он. — Сейчас скажу. Стойте, пожалуйста, на месте. Роза Марковна, вы можете постоять на месте полминуты?

— Полминуты, — согласилась она. — Но не больше. Говорите.

Серж вздохнул, как троллейбус, открывающий двери, и сказал:

— Машина заминирована.

Томас испуганно оглянулся на «фиат», мирно стоявший у тротуара. Роза Марковна тоже внимательно и несколько недоверчиво посмотрела на свой автомобиль и перевела взгляд на Пастухова.

— Я не уверена, что правильно поняла вас. Вы хотели сказать, что в машине бомба?

— Да, это я и хотел сказать. Это я и сказал.

— Вы это серьезно?

— Да.

— Кому нужна моя жизнь?

— Вы неправильно задали вопрос, — хмуро поправил Серж.

— Как правильно?

— Кому нужна ваша смерть.

— А она нужна?

— Да.

— Кому?

— Это мы и хотим выяснить.

— Почему-то я вам верю, — проговорила она. — Даже не знаю почему. Что я должна делать?

— Ничего. Стоять и разговаривать с нами. Можно сесть.

— И долго мы будем разговаривать?

— Пока не знаю.

— Тогда сядем, — сказала Роза Марковна и тяжело опустилась на скамейку.

— Спасибо, — поблагодарил Пастухов. — Не завидую вашим партнерам по переговорам. Не слишком-то вы уступчивый человек.

— Ну, почему? Я всегда принимаю во внимание серьезные аргументы. Вы привели серьезный аргумент. О чем же мы будем разговаривать?

Пастухов кивнул Томасу:

— Приступай.

— Серж, ты все время ставишь меня в глупое положение! — возмутился Томас. — О чем мне разговаривать?

— О чем хочешь. О твоей картине «Композиция номер семь». Или об искусстве вообще.

— Какая картина, какая картина?! — завопил Томас. — О каком искусстве можно говорить рядом с машиной, в которую заложена бомба?! Рядом с машиной, в которую заложена бомба, можно говорить только о бомбе! Но ты же не скажешь, кто ее заложил?

— Не скажу. Потому что не знаю. Знаю, когда ее заложили. Сегодня ночью. А накануне вечером вам позвонил ваш шеф и сказал, что нужно встретить в Пярну старую выдру из Гамбурга, — объяснил Пастухов Розе Марковне.

— Следует ли из этого, что вы прослушивали мой телефон?

— Да.

— Этот звонок и бомба — они связаны между собой?

— Не исключено.

— Прекрасное сегодня утро, — отметила Роза Марковна. — Бодрящее. Она не взорвется?

— Пока вы не сели в машину, нет.

— Что ж, Томас Ребане, разговаривайте. Потому что ваш заслуживающий доверия русский друг к пустым разговорам, как я вижу, не склонен.

— А я склонен, — с иронией покивал Томас. — На мне крупными буквами написано, что я склонен. Ладно. Про искусство я говорить не буду. Скажу про другое. Роза Марковна, я чувствую себя перед вами очень виноватым.

— Чем? Что не последовали моему совету и не убрались из Таллина?

— Я хотел, но люди Янсена меня отловили. Нет, я о другом. Так получилось, что я лишил вас наследства. Но я тогда не врубился, что вы наследница. Вы говорили мне, что Альфонс Ребане ваш отец, но я как-то забыл. И въехал только в Аугсбурге, когда увидел могилу вашей матери. Вот Серж не даст соврать. Подтверди: я вам сказал тогда, что знаю, кому дедуля завещал свою недвижимость. Розе Марковне. Как только увидел надпись на камне «Агния Штейн», так сразу и въехал. Скажи.