— Я думал, вы копыта отбросили, — сказал тот, швыряя в него какой-то тряпкой. — Одевайтесь, мы должны успеть до того, как ваша благоверная проснется.

Леон бы понял, если б ему было сказано: «Раздевайтесь, мы должны успеть до того, как ваша благоверная проснется».

— Куда мы идем? — спросил он, нащупывая ногами на холодном полу башмаки.

— Вы же не хотите жениться? — отозвался Мурена. — Или хотите? Или вы мечтали о той дыре, что вам придется лицезреть до конца своих дней? И это я вам сейчас не о том, что между ног леди Весты находится.

Пока Леон одевался и натягивал поверх криво застегнутого камзола плащ, Мурена сидел в кресле, выглядывая со скучающим видом в окно.

— Вы копошитесь, как троюродная тетушка матери моей кузины по папиной линии, — произнес Мурена, когда они спускались вниз, а потом проходили через задний двор. — Но ей уже девяносто восемь. Ах нет, было бы девяносто восемь, если б не померла в прошлом году.

— Отчего померла? — поинтересовался Леон, ни капли не веря в эти россказни.

— Поперхнулась дымом из трубки. Не самая ужасная смерть, но я бы предпочел умереть от счастья.

— Такое бывает?

— Говорят, что папенька нашего Его Величества, который впервые за всю историю рода добился от церкви официального развода с женой, в ту же ночь помер красивой смертью: пригласил к себе в спальню сразу двадцать пять самых красивых девушек королевства, ровно столько, сколько продлился его брачный союз. И помер, не добравшись до шестой. Церковь сказала — от греха, а народ сказал — от счастья.

Леон негромко рассмеялся, и Мурена посмотрел на него серьезно и внимательно, но длилось это доли секунды. Спустя миг шут, вернув свое привычно-ироничное выражение лица, нес очередную чепуху. Так они и добрались, продираясь сквозь идущих к рынку горожан, к лавке близь сточного канала. Воняло тут нещадно, до першения в горле, но дети, играющие с нацепленными на палки обрывками мешковины, — видимо, представляли солдат с пиками — бегали по камням босиком и не обращали внимания ни на запах, ни на грязь, ни на роняющих катышки коз, которых вели на рынок мальчишки постарше.

— Проходите, Ваше Превосходительство, негоже вам взор свой такими низкими картинами услаждать, — произнес Мурена, распахивая перед ним дверь. — Или, если хотите, могу отобрать палку у самого мелкого и развлечетесь, пока не наскучит.

Леон шагнул внутрь и закашлялся от другого, более резкого запаха — дым от курительницы, миндальное масло в лампадке и что-то ещё, незнакомое. В маленьком, захламленном до потолка статуэтками, фигурками, лампами, шарами, вазами с сухоцветами и перьями, картинами, лентами, коробками, шкатулками, — не перечислить всего — в середине, за низким столиком сидела женщина с массивными серьгами в ушах и убранными под тюрбан волосами. Тюрбан и серьги внушали уважение сразу, а когда ведьма — Леон и не сомневался в ее профпринадлежности — хохотнула трескучим голосом и смела со стола замусоленные, огромные, как обложка офисного блокнота, карты, то он и вовсе проникся благоговением.

— Вы? — сел на качнувшийся табурет и всмотрелся в хищные черты вчерашней попрошайки.

— Я, — кивнула та, улыбаясь. — Позолоти ручку, красивый мой. — Подтянула его руку, перевернула ладонью вниз и ткнула чем-то так ловко и быстро, что Леон и ойкнуть не успел. На подсунутую карту с изображением сатира капнули две капли его крови. Ведьму это не устроило, и она, нажав на побелевший палец, выдоила еще две. — Итак, в запасе у тебя четыре дня — как раз в низине за городом установят шатры для ярмарки.

— А при чем тут… — Леон потер пострадавший палец. — Как вообще… Я ничего не понимаю.

— И не надо, — вклинился Мурена, вертевший в руках хрустальный шар с перламутровым дымом внутри. — Дай Шу делать свою работу и не забудь заплатить потом золотыми.

— Сегодня вечером случится нечто, что отсрочит твою женитьбу, — продолжала эта Шу, надурившая вчера Леона. — Потом ты пойдёшь на ярмарку, зайдешь в шатер к работорговцу и выберешь самого большого и самого злого раба — это отменит твою свадьбу.

— Откуда вы знаете, что там будет самый большой и… — Леон опустил глаза на карту — следов крови не было, замасленная бумага ее словно впитала. — И как это…

Мурена, оказавшись позади, тяжело опустил руки на его плечи. Леон замолчал.

— Если согласен, скажи, что согласен, — произнес шут. — Если нет — тогда хватит трепаться, поднимай свою герцогскую сраку и вали отсюда.

— Никто не умрет? — спросил Леон осторожно.

Мурена тоже молчал, ответила Шу:

— В ближайшие несколько месяцев — никто. Но не беспокойся, красивый мой, золотой, Шу знает, что делает. Ты же веришь Шу, которая сохранит твой большой секрет?

Леон, завороженно глядя за ее ногтем, постукивающим по карте, кивнул. Состояние транса покинуло его только когда он выбрался наружу. Детей с палками уже не было, и воняло вполне сносно.

— Что за секрет у вас, интересно? — задумчиво протянул Мурена. — Но на то он и секрет, вы его, конечно, не расскажете… Боги, какое у вас кислое лицо, будто на клизму собираетесь! Давайте пройдем мимо старой Жанны, она печет самые изумительные пирожки со сладкими бобами во всем городе.