— Да. Я так и понял — суровый мужской секс. Сунул-вынул. Никаких «заек».

— Если бы я хотел «заек», я бы спал с женщинами.

— Никаких «заек».

— И «солнышек».

Леон фыркнул снова. Забавным ему показалось то, как Мурена чертил границы — не вокруг себя, а вокруг них обоих, давая понять, что Леон после этого «переспали» в праве рассчитывать на постоянство встреч, потому что они оба этого хотят. И Леон, внезапно, без какой либо отправной точки диалога, перешел в монолог, рассказывая о себе абсолютно все: и про прежние отношения, которые никогда не складывались, и про родителей, и про работу, и про квартиру, в которой имелась только одна кружка — если она разбивалась, он покупал новую, но никогда — две. Не было смысла.

— И ты был жирдяем? — спросил Мурена.

— Здесь таких и нет. Я бы тут и в двойные двери не пролез.

— Мы бы прорубили тебе новые, тройные. Но у нас бы все равно ничего не вышло — и не из-за того, что ты был бы огромен, как вол. Просто ты из тех людей, которые лишают себя шанса на счастье, потому что думают, что для того, чтобы их любили, они должны быть идеальны. Вот сейчас похудею — и меня полюбят. Сошью себе новый костюм — и полюбят. Избавлюсь от бородавки на носу — и полюбят. А время уходит, и те невеликие достоинства, что есть, с годами становятся недостатками. Но… Но глупо жаловаться на жизнь и упражняться в философии, когда твоя рука лежит на чьей-то заднице.

Леон влез к нему на колени, и когда между ягодиц скользнул набухший, твердый член обладателя этих удобных коленей, он не сдержал нетерпеливого вздоха. А когда тот толкнулся внутрь, то и вздоха облегчения — между ягодиц хоть и саднило, но от каждого движения становилось легче, комфортнее.

Заниматься этим лицом к лицу оказалось интереснее, Леон сразу понял, как много он потерял часом ранее, упустив возможность наблюдать за выражением лица Мурены, когда тот смотрел на него, удерживая за бедра и направляя. Леон кусал губы, то подстраиваясь, то сбиваясь с ритма, а когда Мурена начал растягивать свои в улыбке, закрыл глаза — смотреть на него в эти моменты и без того было жутко, а сейчас, когда в улыбке не проскальзывало ничего, кроме обещания иметь его до самого утра, еще жутче.

— Не смотри на меня так, когда выберешься к завтраку, — сказал Мурена, помогая ему потом найти штаны. — А то все сразу поймут, что ты не к кухарке ходил.

Леон одевался медленно, вынимая затем из волос сор и приглаживая их ладонью. До того, как проснутся слуги, оставалось меньше получаса.

— Расцветают цветом алым

На губах шальные мысли.

Ссыпать их, малые — к малым,

В паутине чтоб повисли,

Крупным бисером росы,

Влажными каплями сизыми.

Перевесят те весы,

Где чаша с твоим — огненно-лисьем.

Мурена, отогнув иглу, протянул Леону забытую брошь:

— Это я к тому, что ты рыжий, как потасканная гончими лиса. Знаешь, такая простушка-душка, а сама роет по пять нор на каждую сторону света.

— К твоему бреду я не привыкну, ты уж прости, — сказал Леон, забирая ее.

— Я сам никак не привыкну. Но это даже плюс — мне с собой никогда не скучно.

К общему завтраку для слуг, которым накрывали раньше господ, Мурена вышел с опозданием, затянув утреннее купание в роднике за герцогскими полями. Там же была искупана и лошадь Белла, наблюдавшая кувыркания на сене рядом со своим стойлом.

— Извини, подруга, в следующий раз мы пойдем в кладовку и никто не будет мешать тебе спать, — пообещал ей Мурена, стоя вместе с ней в ледяной воде.

За столом также присутствовали новенькие. Старший, Нико, ел за троих, куски мяса и тушеная капуста исчезали у него в пасти быстрее, чем кухарка успевала подставлять полные миски. Младший, Йоло, клевал всего понемногу, как воробей по зёрнышку, смотрел на всех из-под косой неровной челки и, в целом, напоминал Мурене Кори. На обеих тонких руках, до запястья, можно было рассмотреть следы ожогов.

— Садись давай! — прикрикнула вспотевшая от суеты кухарка, и Мурена опустился на скамейку рядом с садовником. — А ты чего такой помятый? Не выспался, по ярмарке шлялся, блудень?

— Зависть — это некрасиво, — зевнул Мурена. — Налей лучше лимонаду своего на абрикосах, — повернулся к альбиносу и спросил: — А ты чего такой кислый?

Йоло флегматично надкусил печеную картофелину, за него ответил Нико:

— Он всегда такой, с тех пор как нас сковали заклятием подчинения. Пришел маг и вырубил нас.

— А что было до того, как вас вырубил маг? — сощурился Мурена.

— На нас напали дикари в «Воробьиной вотчине», знаете, которые жрут сырую человечину. Мы вот к ним и угодили… Если бы раньше маги пришли, то их бы тоже порешили.

— Кто порешил? — прогудела за затихшим столом кухарка.

— Не могу сказать, это у Йоло спросите, — пожал плечами Нико. — Только он с тех пор не говорит.

Кухарка крякнула, поставила перед Муреной стакан и удалилась, поглядывая на братьев с осторожным неодобрением.