— Кто такой?

— Вуайерист… хм… такой извращенец, который любит подглядывать за другими людьми. За их интимными делами.

Уголки узких губ шута опять поползли к ушам, и Леон взмолился:

— Только не улыбайся! Иначе у меня не встанет точно.

— Не сказал бы, что тебе это помешало вчера, мой светлый принц. Тебе все равно ближайшие пару дней придется поберечь попку, поэтому — подрочи. Себе. Сейчас. Или… Есть идея получше.

Язык у шута был, как Леон успел заметить, длиннее обычного, умелый и гибкий, и он в какой-то момент затянувшегося поцелуя уплыл от его неспешных ласк, смутно замечая, что не менее умелые руки Мурены стягивают его штаны, чтобы высвободить и обхватить эрегированный к этому моменту член.

— Как только будет можно, я тебя до смерти за-тра-ха-ю. — От сказанного у самого уха мурашками обсыпало всю спину до поясницы.

Руки Леона оказались на не менее возбужденном члене, подтекающем смазкой, ее было больше той секреторной жидкости, что обычно выделялась у мужчин при этом. Мурена начинал течь ею еще обильнее, стоило пару раз провести по его члену ладонью и размазать ее по металлическим теплым шарикам, он начинал пахнуть ею — опьяняюще, густо, пряно. И если вчера Леон не смог сполна приметить всех нюансов его физиологии, то сейчас отмечал детали, хотя сознание упорно не желало анализировать происходящее. Подстроиться под ритм, в котором двигалась рука Мурены, оказалось просто, а вот не закрывать глаза и не прерывать визуальный контакт оказалось сложнее.

— У герцога, оказывается, были такие мягкие ладони, — произнес Мурена, не моргая. — Чудо просто… Спасибо судьбе, что теперь я могу оценить их по достоинству.

Когда в глазах замельтешили черные точечки, во рту стало сухо, Леон, не выдержав, уронил голову на его плечо. Пальцы, липкие и непослушные, кружили вокруг головки, подушечка большого поглаживала углубление — уретру. Леон прижался губами к пресной после мыла коже на шее, забрался второй рукой под гладкие, напитанные жизнью после каждого купания бирюзовые волосы, и от легкого касания пальцами участка над выступающим позвонком Мурена издал звук, напомнивший ему всхлип спящего человека, которому снится что-то очень приятное.

— Вот так — хорошо? — Леон погладил это место вновь, и тот откинул голову, подставляясь под ладонь.

— Даже не представляешь как. Хоть веревки из меня сейчас вей.

В очаге треснуло полено. Вместе с этим резким отрезвляющим звуком по запястью потекло. Белое, тягучее семя расползалось и по ткани его приспущенных штанов.

После недолгого молчания, прерываемого только треском поленьев и громким дыханием, пробило на откровения и Мурену. Впрочем, более того, что Леон готов был вместить, шут и не рассказывал, вспоминая только значимые события своей жизни. Потом принялся напевать мамину колыбельную по памяти, извращая как только было возможно, и замолчал только увидев, что Леон спит, уложив голову на его колено. Спустя миг на ум пришло иное:

— Вы не трожьте, вороньё,

Ясны очи милого.

Не кружите, вороньё,

С криками постылыми.

Улетайте, вороньё,

К белому холму.

Забирайте, вороньё,

Горе и войну.

Не срывайте, вороньё,

Кровушку рябин.

Не будите, вороньё,

Он такой один.

Кори шлепнулась на кровать, Мурена замолк вновь и посмотрел на Леона, будто видел его впервые. Он только сейчас со всей ясностью понял, во что вляпался. В кого.

Поначалу Веста крепилась — поддерживали тетушки и кузины, да и тело не чесалось так сильно. Но с прошествием недели она поняла, насколько невыносимым может быть заточение в четырех стенах. Тетушки, посидев по очереди с шитьем у ее постели, разбегались по своим делам, вечера и ночи без сна она проводила в одиночестве. Ванны со снадобьем облегчали чертову чесотку, новых пятен не появлялось, но и старые пока не исчезали.

— Опять купание, — вдохнула она при стуке в дверь. — С меня скоро слезет кожа.

— Простите, леди, иначе никак, — участливо проговорил Нико, входя с двумя полными ведрами, от которых поднимался пар.

Веста, которая уже могла самостоятельно вставать, развязала чепчик, бросила его на пол и глянула на себя в зеркало. От увиденного снова захотелось плакать: расчесы на лице, отеки под глазами, спутанные потускневшие волосы. Оглянувшись и убедившись, что Йоло вышел, чтобы наполнить ведра, она задрала сорочку до шеи, изучая впалый живот. Единственное, что порадовало, так это грудь, она оставалась такой же упругой и аппетитной с виду. Видимо, Нико тоже оценил, поскольку ведра грохнули об пол, вода плеснула под ноги, Веста, ахнув, выпустила край сорочки.

— Простите, простите меня! — Нико, стащив рубаху, принялся вытирать ею пол. — Я случайно, я не видел…

— Все в порядке, ничего ужасного, это я сглупила, — Веста вытащила из гардеробной старое домашнее платье, повертела в руках, не зная, как его применить, уронила в лужу и придавила кончиком домашней туфли. — Только зря ты рубашку испортил. Скажи прачкам, чтоб дали новую.

Нико сопел, выжимая тряпку, и Весте показалось, что он прячет от нее лицо. Наклонившись, она заметила, что щеки его пылают.

— Что с тобой? — удивилась она.

— Простите меня, простите… — бормотал он. — Я не хотел подглядывать, но вы такая красивая!

Веста слышала комплименты постоянно. Это было частью придворного этикета и часто просто вежливостью. Но этот прозвучал так, будто она была единственной женщиной во вселенной, отчего сразу почему-то стало стыдно, по-настоящему неловко за то, что ее увидели с голой грудью. Веста, пробубнив в ответ нечто невразумительное, не знала, куда деть руки, потому отошла к окну и выглянула во двор, где мальчишки играли в солдат.