Однажды утром, за несколько дней до того, как Уцзин покинул школу, мальчик ушел и пропал. Его сопровождал товарищ, который, придя обратно, рассказал странное: он, мол, отвлекся, а когда обернулся, обнаружил, что общий любимец попросту растворился в воде. Сперва его осыпали насмешками за такую нелепую байку, но учитель без тени улыбки остановил учеников: мол, исчезнувший был до того чист и невинен, что с ним и правда могло случиться подобное.

Уцзин мысленно не мог не сравнивать растаявшего отрока, прекрасного, но почти бесплотного, с пышущим энергией чудовищным сомом, который чуть было не съел его самого.

С этими мыслями он покинул обитель Мудреца в Тростниковой одежде.

Оттуда он направился к Окунихе в пестром платье [63] . Той уже сравнялось пятьсот лет, однако кожа у нее была по-прежнему нежной и гладкой, словно у юной девушки, а соблазнительная фигура заставила бы забиться быстрее даже каменное сердце. Эта обитательница реки жила лишь ради плотских утех, содержа у себя во внутренних покоях прекрасных юношей. Предаваясь удовольствиям, она забывала обо всем на свете, не виделась ни с родными, ни с друзьями; так проводила она дни и ночи и выходила на люди не чаще, чем раз в три месяца.

Уцзину повезло: он пришел как раз ту пору, когда Окуниха покинула свои покои. Услышав, что он ищет Путь, красавица, явно слегка утомленная своим времяпрепровождением, согласилась его принять.

– Вот Путь! Вот он, – сказала она. – Мгновения наивысшего экстаза, которых пытаются достигнуть мудрецы и святые отшельники. Смотри сам: жизнь – редчайший шанс, краткий миг в бесконечном океане времени; родиться – все равно что отыскать потерянную песчинку на берегу Ганга. Смерть же неотвратима и настигает нас неизбежно. Что нам остается, кроме Пути наслаждений, – нам, кому так трудно обрести жизнь и так легко найти смерть? О, это ни с чем не сравнимая радость – восторг, к которому невозможно привыкнуть! – воскликнула женщина-оборотень в опьянении страсти, щуря распутные глаза. – Ты сам до того уродлив, что я не стану просить тебя задержаться. Но знай: каждый год в моих внутренних покоях не меньше сотни юношей умирают, обессиленные утехами, – и ни один еще не пожалел о своей участи. Напротив, некоторые пеняют смерти на то, что та отнимает у них радость быть со мной.

С сочувствием глядя на безобразного Уцзина, Окуниха напоследок заметила:

– Нет иной добродетели, кроме способности получать удовольствие.

Радуясь тому, что непривлекательная внешность избавила его от участи сотен юношей, погибавших в объятиях хозяйки, Уцзин продолжил свой путь.

От всевозможных мудрецов и учителей он слышал советы, столь различные, что окончательно перестал понимать, кому верить.

Один мудрец на вопрос Уцзина «Кто я?» отвечал:

– Попробуй издать звук. Если выйдет «хрю!» – то, значит, ты свинья. Если получится «га-га!» – то ты, видимо, гусь.

Другой объяснял:

– Познать себя несложно – куда труднее словами объяснить, кто ты такой. – И добавлял: – Глаз видит все, кроме самое себя. «Я» – это то, что я не могу познать.

– Я – это всегда я, – утверждал третий. – «Я» существовало бесконечно долгое время – до того, как появился осознающий себя ум. Да, памяти о том времени у меня нет, но вечное «я» превратилось в нынешнего меня. Когда мое сознание угаснет, вечное «я» останется. Никто не знает, какое оно, – и, разумеется, у него не будет воспоминаний обо мне сегодняшнем.

Наконец, очередной мудрец сказал:

– Что такое постоянно существующее «я»? Скопление отпечатков прошлого – воспоминаний, которые мы теряем каждый день. Мы забываем, и забываем о том, что забыли, оттого многое и кажется нам новым, но эта новизна – лишь следствие забвения. Из нашей памяти стирается не только вчерашний день, но и прошедший миг. А то, что мы думаем и чувствуем сейчас, – сотрется мгновением позже. Нам остаются только бледные, неясные отпечатки. Вот потому-то, Уцзин, я твержу о том, как важно «здесь и сейчас»!

Пять лет провел Уцзин в скитаниях, раз за разом задавая свои глупые вопросы учителям – подобно тому, как больной ходит от одного лекаря к другому в поисках чудодейственного средства. По прошествии лет он, однако, понял, что не сделался ни на йоту мудрее – напротив, в голове царил еще больший сумбур, а сам он словно бы истончился, стал легче, потеряв часть своей самости. Положим, он и раньше был безнадежно глуп – но по крайней мере крепко стоял обеими ногами на земле, ощущая себя существом из плоти и крови. Теперь же он, казалось, утратил вес, будто раскрашенная фигурка, полая внутри, – того и гляди унесет ветром. Про себя он понимал: это неправильно. Наверняка существует более прямой путь, чем бесконечный поиск. Быть может, он поступает неразумно, пытаясь найти ответы на свои вопросы с помощью логики? Как раз, когда он пришел к этому выводу, речная вода вокруг него приобрела мутно-красный оттенок. Он достиг места, куда направлялся, – обители мастера Нюйюй-ши.

Нюйюй-ши казался обычным даосским отшельником – на первый взгляд весьма неотесанным. Он не спешил ни брать Уцзина на службу, ни чему-либо его учить. Хотя, с другой стороны, даосский принцип гласит: «Мягкое и слабое – это жизнь. Твердое и сильное – это смерть» [64] , – а значит, твердость Уцзина, который во что бы то ни стало хотел найти ответы, должна была отвращать мастера. Иногда Нюйюй-ши что-то бормотал вполголоса, ни к кому не обращаясь, и Уцзин напрягал слух, но разобрать ничего не мог. Так прошло три месяца.