– Глупец знает о себе больше, чем мудрец – обо всех остальных, а потому должен излечиться самостоятельно. – Эти слова были единственными, которые Уцзин услышал от учителя. К концу третьего месяца он сдался и, решив покинуть Нюйюй-ши, пришел с ним проститься.

Как ни странно, на сей раз тот расщедрился на несколько наставлений: глупо печалиться о том, что у тебя нет третьего глаза; несчастен тот, кто мечтает управлять ростом ногтей и волос; пьяному не причинит вреда и падение с повозки; а размышлять, конечно, не плохо – ведь бездумное счастье подобно счастью свиньи, не знающей о морской болезни, – но не следует слишком увлекаться и размышлять о размышлениях.

Нюйюй-ши не остановился и на этом.

Он рассказал о знакомом демоне, наделенном сверхъестественной мудростью. Тому было ведомо все: от движения звезд до судьбы мельчайших живых созданий; он мог посредством хитроумных и точных расчетов узнать прошлое или предсказать будущее. Тем не менее демон был очень несчастен, ибо, задаваясь вопросом «почему» – не тем «почему», которое значит «каким образом» и подразумевает способ, а именно глубоким, основополагающим «почему» – так вот, задаваясь вопросом «почему», он не мог прийти ни к какому выводу, а его хитроумные и точные расчеты оказывались бесполезны. Почему подсолнухи желтые? Почему трава зеленая? Почему все именно так, как есть? Вопросы терзали и мучили могущественного демона, пока не довели до печальной гибели.

Нюйюй-ши поведал и о другом демоне, очень маленьком и слабом, который утверждал, что рожден с одной целью – искать некий крохотный блестящий предмет. Что это было, никто не знал, но маленький демон посвящал поиску все силы – жил ради него и ради него же умер. И хотя предмет так и не отыскался, жизнь маленького демона была очень счастливой.

Рассказывая свои истории, учитель никак их не пояснял, но в конце добавил:

– Блажен тот, кто познал священную одержимость. Убивая себя, он спасается. Горе тем, кому священная одержимость незнакома. Он гибнет постепенно – не в силах ни спасти себя, ни убить. Полюбить – самый совершенный способ понять. Действовать – самый ясный способ мыслить. Бедный Уцзин – ты не можешь удержаться, чтобы не пропитать все вокруг ядовитым соком рассуждений! Но главные события в жизни, определяющие нашу судьбу, происходят без посредства сознания. Подумай об этом: разве ты осознавал себя в момент рождения?

– Теперь я начинаю понимать вас, учитель, – почтительно ответил Уцзин. – И правда, за годы странствий я сам почувствовал, что размышления заводят меня все дальше и дальше в трясину. Но я не в силах вырваться из этого круга и изменить свою природу – оттого и страдаю.

– Когда горная речка приближается к обрыву, возникает водоворот – а затем поток устремляется вниз. Уцзин! Ты сейчас в одном шаге от водоворота и колеблешься. Но стоит сделать шаг, как тебя понесет, и ты вмиг очутишься внизу, в долине. Некогда будет ни колебаться, ни сомневаться, ни рассуждать. Робкий Уцзин! Ты со страхом и жалостью глядишь на тех, кого закрутил водоворот, и все думаешь, стоит ли делать решительный шаг – хотя прекрасно знаешь: рано или поздно твой путь приведет тебя вниз. Если ты избегнешь водоворота, счастья тебе это не добавит. И ты по-прежнему наблюдаешь? Глупый Уцзин, разве ты еще не понял: те, кто вращается в страшном водовороте, едва ли так уж несчастны – и уж точно куда счастливее, чем недоверчивые наблюдатели, стоящие в сторонке?

Уцзин чувствовал, что учитель прав, – слова его проникали в самое сердце. И все-таки, прощаясь с Нюйюй-ши, он по-прежнему ощущал смутную неудовлетворенность. «Не стану больше никого спрашивать о Пути, – решил он. – Как бы внушительно ни выглядели мудрецы, в конце концов выходит одно: никто ничего не понимает, и все это знают, но как будто сговорились – «давайте сделаем вид, что понимаем». Если и правда сговорились, то до чего же я, верно, им мешаю, бегая туда-сюда с глупыми вопросами!»

Уцзин, медлительный и глупый, не был способен на изменения яркие и впечатляющие: «полностью опустошить свой разум», «испытать внезапное просветление» – все это было не про него. Тем не менее перемены происходили – постепенно и с первого взгляда незаметно.

Сперва он представил, что делает выбор: либо брести по грязи вечность напролет, либо выдержать тяжелые испытания, но в конце, возможно, обрести спасение. Без сомнения, любой выбрал бы второе. Так почему же он колеблется? Он впервые осознал: им часто руководит низменный расчет. Если выбрать второй путь, но страдания не приведут к спасению – это будет невосполнимая потеря; подспудная боязнь такого исхода и заставляла его колебаться. Не решаясь тратить усилия зря, он оставался на пути, который не требовал большого труда – но в конечном счете гарантированно оставлял его ни с чем. Вот к чему приводят глупость, лень и себялюбие.

Однако пока он был у мастера Нюйюй-ши, мысли Уцзина постепенно приняли иное направление. Сперва разум сопротивлялся, и его приходилось подталкивать, но чем дальше, тем легче было идти по этой дороге. До сих пор он думал, будто ищет не счастье, а смысл жизни – и, похоже, ошибался. Как теперь становилось ясно, он – с таким упорством, такой одержимостью – искал именно счастье. Уцзин наконец без самоуничижения, но со спокойным удовлетворением признал: не такое он важное существо, чтобы рассуждать о смысле жизни. Теперь, с новообретенной смелостью, он мог отодвинуть в сторону столь несоразмерные вопросы и наконец заняться самим собой. «Прежде чем сомневаться – пробуй. Просто пробуй, не тревожась об исходе. Неудачи не имеют значения», – говорил он себе. До сих пор он избегал усилий из боязни провала, но теперь готов был допустить и такую возможность.

Уцзин совершенно вымотался.

В конце концов он упал прямо на обочине дороги и забылся глубоким сном, скорее похожим на обморок. Так он провел несколько дней, и даже голод не заставил его проснуться. Сны ему не снились.

Очнувшись, он увидел, что все вокруг окрашено в голубовато-белесые тона: ночь была светлой, и полная весенняя луна стояла над водой, заливая неглубокую в этом месте реку мягким серебристым сиянием. После глубокого сна Уцзин чувствовал себя освеженным. Внезапно ощутив голод, он поймал нескольких проплывавших мимо рыбешек, съел их и запил сакэ из тыквы-горлянки у себя на поясе. Еда и питье показались удивительно вкусными, и он махом опустошил всю бутыль.