– Предал? Вольфганг?

– Вы можете представить себе человека, - Мастер будто не слышал ее, - которому дали в руки бриллиант невиданной красоты, а он берет, и кидает алмаз в грязь. Его голос звучал уже не завораживающе, а гремел, в глазах вновь вспыхнул таинственный огонь и больше не гас.
– Великий Соломон завещал нам построить Храм человеческой души, и мы усердно возводим его. Мудрость, Любовь и Служение - вот наши Великие Мастера Каменщики. Сотни религий принесли свои дары в наш алтарь. Древние Мистерии не исчезли, даже когда исчезла в океанских водах Атлантида и когда храмы Фив разрушило время. Христианство стало господствующей религией, но великий Бог Пан не умер. И то, что мы существуем - подтверждение этому. Именно наше братство - университет вселенского масштаба, в котором учат свободным наукам и искусствам души тех, кто раскроет им свои сердца. Наши ритуалы полны слов, рожденных боговдохновенными мудрецами и мыслителями. Каждый символ в нашем учении - несет огромный смысл, но он понятен избранным. Тем, кто хочет придти в Храм Света. Религия? Она бесцельно блуждает в лабиринтах теологических спекуляций. Наука? Ей остается бессильно биться о барьеры неизвестного. Только просвещенный разум может дать понимание человеку на пути к свету. Только философия может научить человека правильно родиться, хорошо прожить, достойно умереть и возродиться вновь.

Мастер умолк. Огонь в его глазах погас. В комнате наступила гробовая тишина. К Констанце подошел Торварт, встал сзади нее и обнял молодую женщину за плечи.

– Ты понимаешь, какое доверие тебе оказано? Я просто не могу...

– Мастер перебил его:

– Не так, брат Иоганн. Не доверие - Любовь. Наше общее любящее сердце чуть-чуть, совсем ни намного приоткрыло госпоже Моцарт дверь, за которой - вековая Мудрость. Если ее сердце ответит Служением за эту Любовь, значит она действительно избранная.

– Она наша, - неожиданно хриплым голосом произнес Штадлер.

– Наша, - вторил ему Торварт.

– Ваша, - беззвучно, одними губами откликнулась Констанца.
– Что я должна сделать.

– Помочь мужу достойно умереть, чтобы он мог возродиться вновь, для более достойной жизни.
– Мастер словно чеканил слова.

– Почему?
– но особого протеста внутри нее не возникло. Сейчас она была с ними словно одно целое и просто хотела узнать то, что знали эти люди.

– Он предал нас. Всех, кто взял его за руку и повел к свету.
– Мастер повернулся к Штадлеру:

– Брат Антон, вам слово. Тот почтительно поклонился, а затем обратился к Констанце:

– Наш скворец, Госпожа Моцарт, оказался не таким уж простодушным добрым малым, которому свыше был дарован необыкновенный талант. Еще до премьеры "Волшебной флейты" он по секрету рассказал мне, что сомневается в ценностях нашей организации, что считает ее антихристианской... Но одно дело сомневаться, другое

– взять и предать, раскрыть тайны всех наших обрядов. Да, да, не удивляйтесь, госпожа Моцарт. Вы думаете "Волшебная флейта" - невинная сказка? Зарастро, принц Тамино, Царица ночи, ее дочь Памина - кто они по вашему? Сказочные персонажи? Нет, это вызов, брошенный каждому из нас. У вас, словно говорит Моцарт, свои символы, а у меня свои. И вот он не просто выносит на всеобщее обозрение ритуалы братьев, но и рассказывает о том, что мы якобы боремся с христианством...

– Пусть эта выдумка останется на его совести, - перебил Штадлера Мастер.
– Но мы не прощаем предательства. Тем более, Моцарт умудрился еще усугубить свою вину: "Волшебную флейту" увидела чернь - ее поставили в народном театре "Auf der Wieden".

– Но вряд ли кто-нибудь понял, что это не просто опера, - робко подала голос Констанца.
– Я видела, эти люди рукоплескали музыке.

– В том-то все и дело, - с горечью сказал Мастер, - если бы оперу написал какойнибудь Шмидт - это одна ситуация, но ведь ее написал Моцарт! И если наши венские тупицы ничего не поняли, это еще не означает, что через сто лет, другие люди, в другой стране тоже окажутся такими же болванами.

– Что я должна делать?
– вдруг спросила Мастера Констанца. Мужчины переглянулись.

– Все, что мы сочтем нужным. Вы согласны?

– Да.

– Что ж, тогда перейдем к делу. Мы напишем свою оперу. Жаль, аплодировать нам не будут, но поверьте мне, от этого менее великой она не станет. Начнем с первого действия. Завтра вы, брат Антон придете к Моцарту и расскажете ему в каком восторге братья от его произведения, а затем скажете своему другу, что для освещения нового храма нашей ложи мы заказываем ему кантату.

– Слушаюсь, Мастер.

– Брат Иоганн, вы внимательно слушали оперу? Сколько раз в "Волшебной флейте" появляется слово "жертва"?

– Я... я не обратил внимания.

– Тоже наслаждались музыкой? Три раза, Торварт. А с каким чином связан сюжет в опере?

– Кажется, с восемнадцатым.

– Правильно. Если я не ошибаюсь, этот же чин в нашей иерархии и у самого Моцарта.
– Мастер стал походить на хищную птицу.
– Брат Антон, что в нашей символике означает число 18?

– Жертву?
– не очень уверенно ответил Штадлер. Мастер утвердительно кивнул.

– Итак, и в нашей опере будут и жертва, и восемнадцатый чин. Восемнадцать, восемнадцать... Мне надо еще получше обдумать, как в партитуре использовать это число.
– Было видно, что мысли Мастера уже далеко отсюда. Он умолк. Никто не осмеливался нарушить эту тишину. Констанце показалось, что длилась она бесконечно долго.

– Продолжение первого действия, - также неожиданно мастер заговорил вновь.
– В течение двух недель вы, госпожа Моцарт, будете добавлять мужу в питье микроскопические дозы мышьяка. Повторяю, микроскопические. Он должен почувствовать недомогание. Нам этого пока достаточно. ВсJ. Восемнадцатого октября, - на суровом лице Мастера мелькнуло подобие улыбки, - восемнадцатого октября, госпожа Моцарт, я жду вас на этом самом месте.