На крыльце курит Дидье. Из-под круглой шапочки торчат соломенные волосы; глаза у него глубоко запавшие, зубы кривые, и все равно каким-то образом (каким – жизнеописательница никак не может понять) ему удается быть привлекательным. Beau-laid [18] . Он машет ей красивой уродливой ладонью.

– Ро-о-о! – Бекс мчится к жизнеописательнице по лужайке.

– Что ты орешь, как мудацкая иерихонская труба? – ее отец тушит сигарету о подошву, бросает окурок в большой коричневый куст, делает шаг навстречу девочке и подхватывает ее на руки. – Только запомни, Бекси, слово «мудацкий» мы кладем в специальную коробочку. Ро-Фигаро, есть хочешь? Мы еще Пита позвали.

– Радость-то какая. А что за специальная коробочка?

– В эту коробочку мы кладем те слова, которые нельзя говорить маме, – объясняет Бекс.

– И при маме тоже нельзя, – Дидье ставит девочку на землю, и она мчится обратно к дому. – Вижу, у тебя с собой ничего нет, круто.

– В смысле?

– Жена моя истово верует в нерушимую заповедь двадцатого века: цивилизованные люди, которых пригласили на ужин, должны являться с небольшим подарком или едой. И вот очередное наглядное подтверждение ее неправоты: ты цивилизованная, но, как обычно, ничегошеньки с собой не принесла.

Жизнеописательница представляет, как Сьюзен скривится. И все запомнит. Такое она по гроб жизни не забывает.

Бекс в который раз устраивает жизнеописательнице экскурсию по своей комнате, а Плиний Младший плетется за ними следом. Комнатой девочка очень гордится: стены там лиловые, а на них сплошь феи, леопарды, буквы и носы от Пиноккио. Ее младший братик перекладывает на кровати игрушечного кролика, и Бекс шлепает его по руке. Малыш вопит, и жизнеописательница укоряет:

– Не стоило этого делать.

– Но я чуть-чуть только. Смотри, у меня есть полка для чудища и еще одна – для рыбы. А тут у меня мумия белки.

Жизнеописательница приглядывается.

– А белка настоящая?

– Да, но она умерла. Ну, это когда… – Бекс вздыхает, сцепляет ладони и смотрит снизу вверх. – Что такое смерть?

– Ну, ты же сама знаешь.

Оба они темно-русые, очень милые, все время чего-то хотят, иногда просто бесят и до странности похожи и не похожи на Сьюзен и Дидье. Дело не только в цвете волос – маленькие человечки словно вылеплены со своих родителей: у Бекс отцовские чуть запавшие глаза, а у Джона эльфийский подбородок, как у Сьюзен, на маленьких личиках отпечатались две генетические линии. Они желанные дети, плоды желания – сексуального в том числе, да, но, что еще важнее (во всяком случае, в нынешнюю эпоху контрацепции), желания воспроизвести себя. Дайте мне размножиться. Дайте мне жизнь, которую можно прожить снова, только лучше прежней. Дайте меня саму, чтобы холить и лелеять, только еще пуще. И еще раз, и еще, пожалуйста! Говорят, мы запрограммированы повторять самих себя. Желать семечка и землицы, скорлупки и яичка. Дайте ведерко и бубенец. Дайте коровку с выменем полным. И чтобы сосал малютка-телец – влажные глазки и носик упорный.

На первом этаже жизнеописательница спотыкается о пластиковый грузовик и больно ударяется локтем о журнальный стол. На полу куча игрушек. Она отпихивает ногой к стене голубой паровозик.

– У них тут настоящий свинарник, – говорит Пит Сяо.

– Я чуть локоть не вывихнула.

– А в остальном как дела?

Пит пришел работать в школу два года назад, преподает математику, сразу заявил, что останется только на год – смысл-то долго в этом медвежьем углу торчать. И этот год – тоже последний, и следующий наверняка будет последним.

– Цвету и пахну, – отвечает жизнеописательница.

Еще как пахнет – от «Овутрана» попробуй не запахни.

Они собираются в столовой. Предки Сьюзен постарались на славу: роскошный встроенный комод, на потолке – толстые дубовые балки, на стенах – резные панели. В качестве основного блюда запеченное мясо. Все увлеченно жуют.

– В этом году родителей-расистов еще больше, – жалуется Пит. – Один такой: «Рад, что моему ребенку наконец-то преподает математику человек вроде вас».

– Пит-карбид, у тебя уд, и в нем зуд, – говорит Дидье.

– Какой такой уд?

– В штанах у тебя, маленький такой.

– Ну, типично для белого – сменить тему, когда речь заходит о стереотипах образцового этнического меньшинства.

– Эй, Ро-Адамово-ребро, а ты покупаешь сперму только у белых доноров из расистских соображений?

– Дидье, господи ты боже мой, – возмущается Сьюзен.

– Белый – официальный цвет Орегона, – поддакивает Пит.

– Ребенку и так будет непросто из-за всей этой неразберихи со вторым родителем, – отвечает жизнеописательница. – Не хочу усугублять ситуацию.

– Как только ребенок появится, у тебя времени не будет даже посрать сходить одной. Ты и так не самая крутая девчонка, а станет еще хуже. Как там говорится: «Героин моей музыкальной коллекции только на пользу, чего не скажешь о детях!»

– Никто ничего подобного не говорит, – Сьюзен берет себе еще одну булочку.

– Я как-то писал доклад по этимологии, – рассказывает Дидье, – изучал, какими словами обозначали пенис, так вот, еще двести лет назад слово «уд» было вполне в ходу.

– Это на такие темы доклады писали в твоем затрапезном колледже? – интересуется Пит.