– Не волнуйся. Помнишь, ты смузи вчера выпила для прочистки организма? Вот от стенок кишечника и отошли слизистые бляшки.

…не всё.

Знаешь, какого цвета были глаза у моей бабушки?

А волосы у деда?

А мои двоюродные бабки к старости оглохли?

А двоюродные прапрадеды ходили во сне?

Были у меня в роду математики?

А зубы у них были такие же кривые, как у меня?

Нет, этого ты мне не расскажешь, и папа не расскажет, и люди из агентства тоже.

Закрытое удочерение. Никаких следов.

«Ты моя?»

Эфраим не дожидается оргазма – минуты через две останавливается и говорит: мол, настроения что-то нет. Слезает с дочери. Сперва она чувствует облегчение. А потом ей становится страшно. Когда в прошлом году у них был «важный разговор» (слава богу, без анатомических подробностей, зато с многочисленными упоминаниями о зацикленных на сексе мальчишках), мама сказала, что ни один подросток мужского пола не упустит шанс перепихнуться. И вот пожалуйста, Эфраим, которому вот-вот стукнет семнадцать, свой шанс упустил. Вернее, сполз на середине.

– Я что-то не то сделала? – тихо спрашивает она.

– Не-е-ет. Устал просто, – он нарочито широко зевает и убирает за ухо белокурую прядь. – У нас тренировки по футболу два раза в день. Дай, пожалуйста, шляпу.

Ей так нравится эта шляпа, в ней Эфраим похож на красавца из какого-нибудь детектива.

А вот она сама: черные шерстяные леггинсы, прямая красная юбка, белый джемпер с люрексом, лиловый снуд. Жалкое зрелище, неудивительно, что он не захотел кончать.

– Тебя к Эш подкинуть?

– Ага, спасибо.

Дочь все ждет, когда он спросит про следующий раз, предложит встретиться, как-то намекнет на совместное будущее, да хотя бы просто скажет: «Придешь на нашу игру в пятницу?» Но они уже доехали до Эш, а Эфраим по-прежнему молчит.

– Ну… – говорит она.

– Пока, сентябрьская девчонка, – он целует ее, но поцелуй больше похож на укус.

В ванной у Эш дочь бросает свой лиловый снуд в помойное ведро и закидывает его клочками туалетной бумаги.

Бекс не желает надевать дождевик. Они же на машине поедут, ну и пускай волосы промокнут, когда придется бежать до магазина, дождевик гадкий, от него шее противно.

– Ну и ладно, хочешь мокнуть – мокни, – говорит Дидье, но жена не согласна.

Льет как из ведра. Бекс должна надеть дождевик.

– Надевай! Немедленно! – кричит жена.

– Не надену! – вопит в ответ Бекс.

– Наденешь.

– Не надену!

– Бекс, пока ты его не наденешь, никто из нас в машину не сядет.

– Папа сказал, что можно не надевать.

– Но ты же видишь, какой дождь.

– Это полезно для кожи.

– Нет, не полезно.

– Господи, да пусть не надевает, – влезает Дидье.

– А ты бы лучше меня поддержал.

– Я бы поддержал, если б был с тобой согласен. Но мы тут уже десять минут торчим. Идиотизм какой-то.

– Идиотизм, что она нарушает правила?

– Не знал, что у нас есть правила про…

– Есть. Бекс, ты будешь и дальше всех задерживать или начнешь вести себя как взрослая шестилетняя девочка и наденешь дождевик?

– А я не взрослая шестилетняя девочка, – Бекс складывает руки на груди. – Я малыш-голыш. Я маленькая.

Жена сердито накидывает на Бекс дождевик, вздергивает капюшон, затягивает тесемки под подбородком. Поднимает разъяренную девочку и тащит ее в машину.

У мужа левая рука лежит на руле на десять часов, а правая – на два. Когда он еще только за женой ухаживал, эта привычка ее изумляла: он ведь играл в группе, пробовал наркотики, в четырнадцать лет вмазал собственному отцу. А машину водит… как старушка какая-нибудь.