Не знаю, почему моя работа влияла на отношения с Джейн, но так это получалось. Я стал излишне резок, стал сердиться на нее без причины. Наверное, я срывал на ней злость за то, что застрял на этой тупиковой работе. Это было глупо и неразумно – она все еще училась и подрабатывала, так что она никак не могла быть со мной в одной лодке – но я все равно срывал досаду на ней и чувствовал себя за это виноватым. Все те мучительные месяцы, когда я не мог найти работу, она все время была со мной. Она не давила на меня, она только поддерживала. И мне самому было стыдно, что я теперь так с ней обращаюсь.

А от этого еще больше на нее взъедался.

Что-то со мной творилось неладное.

Я навестил родителей, когда впервые получил работу, но с тех пор мы не говорили, и, хотя Джейн все время мне напоминала, я откладывал и откладывал следующий визит. Мамочка меня всегда поддерживала, отец был счастлив, что я нашел работу наконец, но особенного восторга они не испытывали, и меня это как-то сбивало с толку. Я не знаю, какой работы они ждали от меня после окончания колледжа, но явно она должна была быть лучше, чем эта, и мне еще более неловко было бы обсуждать мою работу с ними сейчас, чем тогда.

Родителей своих я любил, но мы не были самой тесной семьей в мире.

И с Джейн мы были уже не так близки, как раньше. До недавнего времени мы жили в одной малой вселенной, вселенной студентов колледжа, и свободное время проводили вместе, и делали одно и то же. Но теперь появились различия, трещины. Мы уже не попадали в одну фазу. Я работал с восьми до пяти, приезжал домой – и это был конец моего дня. Я отдыхал, читал, смотрел телевизор. У нее были вечерние занятия по вторникам и четвергам, и в эти вечера она приходила только после девяти. По понедельникам, средам и пятницам она выполняла домашние задания или придумывала занятия для детей, которых пасла на своей подработке.

Выходные она торчала в библиотеке или в спальне, обложившись книгами.

У меня выходные были свободными, но я все никак к этому не мог привыкнуть. Честно сказать, я не знал, куда себя девать. В годы учебы я либо подрабатывал, либо, как Джейн, делал домашние задания. Два свободных дня, когда мне было нечего делать, разбалтывали меня невыносимо. Сколько-то времени можно было убить на работу по дому, на телевизор, на чтение. И все это мне быстро надоедало, и свободное время ложилось на меня грузом. Иногда по выходным мы с Джейн выходили на закупку бакалеи или на утренний сеанс в кино, но чаще всего она занималась своей учебой, а я был предоставлен сам себе.

В одно из таких воскресений я оказался в торговом центре Бри возле музыкального магазинчика, покупая кассеты, которые мне на самом деле были не нужны – просто от нечего делать. Прихватив несколько бесплатных образцов от Гикори Фармз, я вдруг заметил Крейга Миллера, выходившего из магазина электроники. И почему-то воспрянул духом. Я не видел Крейга с окончания колледжа, и пошел к нему, улыбаясь и махая рукой.

Он явно меня не видел и продолжал идти, как шел.

– Крейг! – крикнул я.

Он остановился, нахмурился, оглядел меня. Секунду на его лице было непонимание, будто он меня не узнает, но потом он улыбнулся.

– Ну, привет! – сказал он. – Давненько не виделись.

Он протянул руку, и мы поздоровались, хотя это было как-то странно и формально.

– Так что ты теперь делаешь? – спросил я.

– Все учусь. Собираюсь получать магистра по политологии.

Я усмехнулся:

– А в «Эрогенную зону» по-прежнему захаживаешь?

Он покраснел. Я удивился. Никогда не видал, чтобы Крейга что-то могло смутить.

– Ты меня там видел?

– Ты же меня туда приводил, помнишь?

– А, да.

Еще минутное молчание, и неуклюжее, потому что я не знал, что сказать, и Крейг тоже. Странно. У Крейга язык никогда не отключался, и никогда не было паузы, которую он бы не заполнил. Сколько я его помню, он никогда не лез в карман за словом. Всегда парочка была у него наготове.

– Ладно, – сказал он, переминаясь с ноги на ногу. – Мне вообще-то пора. Я уже должен быть дома. Если опоздаю, Дженни меня убьет.

– Как Дженни? – спросил я.

– Отлично, все путем.

Он кивнул. Я кивнул. Он посмотрел на часы.

– Ну, я пошел. Рад был повидаться, э-э...

И он посмотрел на меня и тут же понял свою ошибку.

Я перехватил его взгляд и понял.

Он меня не узнал.

Он не знал, кто я.

Было такое чувство, будто мне хлестнули по морде. Будто меня предали. Я смотрел, как он пытается вспомнить мое имя.

– Боб, – подсказал я.

– Черт, конечно, Боб! Извини. На секунду забыл. – Он потряс головой, пытаясь обратить все в шутку. – Склероз.