Стелла что-то придушенно пискнула и нырнула в боковой проход.

Борис нахмурился.

По идее, его путь в цитадель непосредственного начальства должен быть дорогой триумфа и перспективы неизбежного повышения. На практике, коридор участка вымер, а те, кому совсем нельзя было испариться с рабочих мест, делали вид что очень-очень заняты. Например важнейшей отчетностью по расходам на нижнее белье и подтяжки для младшего состава.

Кабинет главы управления арбитрата станции отличался роскошью, которую сам большой начальник видимо считал аристократической. Однако тяжелый деревянный стол, массивные шкафы, наполненные книгами на бумаге и пергаменте, выставленными так, чтобы цвет корешков создавал гармоничную картину, здесь, в глубоком войде, смотрелись варварскими излишествами.

Сам большой босс, крупный, но полноватый и седой арбитр с красным лицом, скромно присел на гостевом диване. Ближе к стенам ненавязчиво расположились несколько человек в чёрных карапасах с хеллганами. А за столом, задумчиво перебирая таможенные и финансовые ведомости, устроился бритый налысо мужчина с татуировкой в виде аквилы на лице.

Борис вошел в комнату и, повинуясь интуитивному предчувствию, застыл по стойке смирно.

– Вольно, арбитр.
– Не отрываясь от бумаг сказал человек за столом и кивнул в сторону стоящего напротив стула.
– Присаживайтесь.

Тот аккуратно расположился в указанном месте.

Видимо подведя некие итоги, человек с аквилой на лице повернулся к начальнику.

– Значит в сухом остатке миллионы тронов за стандартный год.

Пожилой арбитр покраснел ещё сильнее и кажется был бы не против провалиться вместе с диваном на пару уровней ниже.

Его собеседник положил бумаги и повернулся к Борису, раскрывая ладонь и кладя на стол подвес, исполненный в виде стилизованной литерыI.

– Аколит-наставник Кортес, Имперская Инквизиция. А вы, стало быть, Бурхануддис Лопата, тот самый, достойный слуга Имперского Закона, который блестяще провёл операцию по задержанию нашей оперативной группы?

– Не могу знать!
– Уставным образом ответил арбитр, тщательно пуча глаза в лучших традициях поведения подчинённого пред лицом начальствующим.

– Врёте.
– Лаконично и абсолютно спокойно заключил аколит.
– Судя по выражению вашего лица, факты вы только что сопоставили и суть произошедшего вам стала более или менее понятна. Теперь вас мучает разве что вопрос, насколько крупными неприятностями оно обернётся. Сразу и отвечу — это зависит от.

Он взял со стола свёрнутый пергамент с печатью и бросил его собеседнику. Тот легко поймал свиток, уставился на него с немалым удивлением и невольно почесал зудящий подбородок.

– Ваш приказ о переводе.
– Кортес тонко улыбнулся.
– Уже заверенный вашим непосредственным начальством.
– Седой арбитр немедленно энергично закивал, всем видом демонстрируя, как он счастлив помочь матери — инквизиции.

– Так что можете отправляться. Грандкрейсер «Перо Сангвиния», сорок первый док. Прибыть в течении стандартных суток от сего момента. Свободны!
– В голосе наставника лязгнул металл.

Борис взлетел со своего места и строевым шагом отправился к выходу.

– Аколит!
– Молодой арбитр замер, и догадавшись, что обращаются к нему, медленно развернулся. Кортес продолжил - Я немного подслащу пилюлю. Моим личным приказом, можете официально сменить имя, а также отныне и навсегда разрешаю вам выбросить бритву.

– Так точно!

– Вот и отлично. Вперёд!
– Наставник качнул головой и дождавшись, пока Борис выйдет, вновь обернулся к начальнику станционного арбитрата. В его интонациях звучало неподдельное участие и сочувствие.
– Терпеть не могу ломать язык и смотреть на красные рожи. Да и согласитесь, борода этому парню пойдёт. Впрочем, вернёмся к нашим вопросам...

Седой арбитр нервно сглотнул.

Глава 2 Послушница и кардинал

Ашанти умерла родами.
– Голос послушницы был тих, а водянисто — светлые глаза опущены к полу, но острый слух и большой опыт матушку Войцех ни разу не подводили. Холод в её голосе мог превратить в сосульку даже жарко натопленную печь.

– Съешь лимон, дочь моя, чтоб рожа не была такая довольная. Да если бы ты прошла постриг, то я сразу б распорядилась отсыпать тебе плетей.
– Монахиня чуть скривилась.
– Зависть к самой красивой, бессмысленная гордыня, низкое злорадство, просто глупость и бессмысленное вожделение к тем чертам, которых у тебя нет и коих тебе, видимо, не обрести. Все в трёх коротких словах.

Пожилая, крепкая женщина во власянице, подпоясанной простой веревкой, покачала головой.

Послушница съежилась, боясь даже вздохнуть.

– Что с ребёнком?
– Крупные черты лица матушки, обрамлённые монашеским чепцом, чуть смягчились. Самую малость.

– Девочка. Здоровая.
– Пролепетала та как можно тише.
– Она … просила назвать её Карминой...

– Красивое имя для принесшей в обитель смерть, пусть и не по своей воле.
– Матушка сузила глаза.
– Я сама ею займусь.
– Удивительно легкой для своих размеров и возраста походкой она двинулась к дверям, так что послушница едва успела убраться с её пути.