Михаль недоуменно вскидывает бровь.

— Примите мои соболезнования, — говорит он, но в его тоне нет ничего сочувственного. Только лед. Может ли этот человек, это чудовище вообще испытывать сочувствие? Глубоко вздохнув, я почему-то сомневаюсь в этом.

Мне просто нужно собраться с мыслями. Мне нужно собраться с мыслями. Вся эта демонстрация — моя личная история, это поразительное откровение, его кубок с кровью — призвана встревожить меня, запугать. Уронив руку, я окидываю его мрачным взглядом, а затем иду вперед и сажусь в предложенное им кресло. Меня не запугать. Возможно, у него на руках все карты, но, требуя, чтобы я вернулаья для повторного допроса, он раскрыл свою руку: ему что-то нужно от меня. Что-то важное.

Я складываю руки на коленях. Я могу быть терпеливым.

— Продолжим? — Однако он не ждет ответа; его глаза не отрываются от моих, пока он с язвительным безразличием перечисляет вершины моей жизни — как я влюбилась в Рида, как он бросил меня ради Лу, как мы объединили усилия, чтобы победить неукротимую Моргану ле Блан. — Должно быть, это было очень сложно, — говорит он, поднимая свой бокал, — работать с человеком, который разбил тебе сердце.

Когда я все еще ничего не отвечаю, едва не прикусив язык, он негромко усмехается.

— Тем не менее, я полагаю, вы отомстили всем, когда убили его свекровь. — Он рассеянно покручивает жидкость, прежде чем сделать глоток. — И когда вы приняли предложение его лучшего друга.

Мой рот раскрывается от возмущения.

— Это было не так…

— Ваш капитан сделал вам предложение после посвящения в Шассеры, не так ли? — С жестоким блеском в глазах он наклоняет свой кубок в тосте. — Первая женщина, переступившая порог Башни, и будущая невеста. Вы, должно быть, очень гордитесь.

Он снова делает паузу, словно ожидая, что я вмешаюсь, но я обнажаю зубы в яростной улыбке, держась за вежливость на волоске. Он хочет расстроить тебя. Он хочет запугать.

— Вы закончили? — спрашиваю я напряженно.

— Смотря что. Я что-нибудь пропустил?

— Ничего существенного.

— И все же, — он наклоняется вперед, опираясь на локти, его голос темнеет, — где-то, кажется, я упустил.

Мы смотрим друг на друга в течение долгого, напряженного момента, пока его маятник качается между нами.

Я люблю тишину еще меньше, чем темноту. Словно для того, чтобы продлить ее, он встает и непринужденно закатывает рукава рубашки, бросая взгляд туда, где мое платье рябит на полу. Я немедленно прекращаю постукивать ногой. С призрачной улыбкой он обходит свой стол и прислоняется к нему, скрещивает руки и нависает надо мной. Новая позиция сразу ставит меня в невыгодное положение, и он это знает. Его начищенные туфли — черные, как и его душа, — находятся в нескольких дюймах от моих.

— Кто вы? — спрашивает он просто.

Мой рот приоткрывается в недоумении.

— Я человек, мсье, как вы уже поняли по вашему крайне неуместному вторжению в мое личное пространство. — Преодолевая инстинкт бегства через всю комнату, я придвигаюсь ближе, чтобы насолить ему, и задираю нос, подражая Филиппе. — Кто вы, Ваше Величество? Кроме непростительной грубости?

Разжав руки, он наклоняется вперед, повторяя мое движение, и, глядя на его гладкую улыбку, я тут же жалею о своей грубости. Мы практически соприкасаемся. Хуже того — он больше не притворяется безразличным, а изучает меня с открытым восхищением. Как и прежде, его интерес кажется более смертоносным, словно я балансирую на острие ножа. Мягким голосом он спрашивает:

— У вас вспыльчивый характер, Селия Трамбле?

— Я больше не буду отвечать на ваши вопросы. Только после того, как вы ответите на некоторые из моих.

— Вы не в том положении, чтобы вести переговоры, питомец.

— Конечно, — упрямо говорю я, — иначе вы бы уже убили меня.

Когда он отталкивается от стола, я замираю в страхе, но он не прикасается ко мне. Вместо этого он направляется к двери, открывает ее и бормочет что-то, чего я не могу расслышать. Однако я не даю ему возможности повернуться. Я запрещаю своим глазам следовать за ним по комнате.

— Этот ваш план просто смешон, — говорю я в тишине, не в силах выдержать и секунды. — Могу я предложить тебе вместо того, чтобы зацикливаться на мне, обратить свое внимание на бедного Кристо? Он сейчас без языка.

— Думаю, не только без него. — Михаль проводит пальцем по моей шее, и я вздрагиваю, не понимая, что он снова пересек комнату. Я все еще не поворачиваюсь. Однако я отшатываюсь от него; кожу покалывает там, где он меня коснулся, а ноги сжимаются в кулаки. — Я слышу, как бьется ваше сердце, — пробормотал он. — Вы знали об этом? Оно ускоряется, когда вы напуганы.