Комната, разумеется, не отвечает.

Мысленно встряхнувшись, я продолжаю поиски свечей.

Свежее облако пыли окутывает меня, когда я срываю простыни с роскошной кровати, кашляю и едва не гашу свечу. Я поднимаю ее выше, освещая всю стену книжных полок, затянутых паутиной, два продавленных кресла у камина и винтовую лестницу в углу. Над головой нависает пол мезонина.

Мои глаза расширяются.

Окна.

Их три, огромные и плотно закрытые. Если я смогу их открыть, свечи мне не понадобятся: снаружи уже наверняка рассвело. Да, вокруг меня продолжает греметь гром, но солнце все еще светит, даже окутанное грозовыми тучами. Быстро перемещаясь, я пересекаю комнату и проверяю винтовую лестницу раз, два, прежде чем навалиться на нее всем весом. Металл хоть и стонет, но не поддается, и я мчусь вверх по узким ступенькам, пока не падаю вперед на антресоль с легким головокружением.

— Спасибо, — говорю я комнате.

Затем я провожу рукой по ставням в поисках защелки.

Только изношенное дерево встречает мое прикосновение. Нахмурившись, я пробую снова — ощупываю шов, нижний край, поднимаю свечу, чтобы поискать над головой, — но никакого металлического отблеска не появляется. Никаких крючков. Ни замков. Ни обрешетки. Я проверяю окно справа, потом слева, но ставни на всех трех остаются непоколебимыми. Непроницаемыми.

Я еще больше хмурюсь, прислоняя бра к стене у своих ног.

На этот раз обеими руками я поддеваю шов среднего окна. Оно отказывается сдвинуться с места. Позади меня воздух, кажется, колышется в предвкушении. Он приближается, почти осязаемый, пока я не чувствую его на своей шее, пока прядь моих волос не начинает шевелиться. Боль в голове продолжает нарастать. Теперь я бросаюсь на ставни, царапаю их когтями, пока под ногтем не проскальзывает кусочек дерева и не проступает кровь.

— Ой! — Отдергивая руку, я спотыкаюсь на боку, и моя нога опрокидывает бра. Мои глаза расширяются в панике. — Нет… — Я хватаюсь за свечу, но она соскальзывает с держателя, катится по антресолям и падает через край на пол внизу. Пламя резко гаснет.

Комната погружается в кромешную тьму.

— О Боже! — Я замираю, все еще полуприседая, когда знакомая паника впивается мне в горло. Этого не может быть. О Боже, о Боже, о Боже…

Я выпрямляюсь, прежде чем все мое тело замирает, бросаюсь к перилам и иду по ним к винтовой лестнице. Ты не в гробу. Ты не в туннелях. Я повторяю эти слова, как спасательный круг, но запах — он обволакивает меня с такой силой, словно сама комната помнит о трупном смраде ее трупа. Смердящий запах смерти. Я врезаюсь в кресло, кровать, едва не ломаю палец на первой ступеньке парадной лестницы. Подползая к ней на коленях, я вырываю из волос последнюю заколку и бросаюсь к двери. Я забываю об острых зубах, черных глазах и холодных руках. Я забываю о предупреждении Одессы, обо всем на свете, кроме побега.

Я не в гробу.

Я должен покинуть это место.

Я не в туннелях.

Я не могу здесь оставаться.

— Пожалуйста, пожалуйста… — Мои пальцы дрожат, когда я вставляю шпильку в замочную скважину. Слишком сильно. Я не чувствую засовов замка, не могу думать дальше слабого свечения, исходящего из замочной скважины. — Просто отпустите меня, — умоляю я комнату, но все равно тычу, тычу, тычу, пока шпилька не сгибается. Пока она не сломается. Из моего горла вырывается всхлип, и свет вспыхивает ярче в ответ. Вслед за этим раздается тихий звук скрипки.

Проходит несколько секунд, прежде чем мой разум подхватывает мои чувства.

Свет.

При виде его, при звуке вспыхивает смятение, но за ним быстро следует облегчение, обрушивающееся на меня чудовищной волной.

Опустившись на колени, я прижимаюсь лицом к замочной скважине. Этот свет не свечной, он не теплый и золотистый, а холодный и серебристый, как сияние звезд или блеск ножа. Мне все равно. Я жадно вдыхаю его, заставляя себя дышать, пока звучит странная музыка.

Я не в гробу. Я не в туннелях.

Один вдох.

Второй.

Напряжение в моих плечах немного спадает. Давление в груди ослабевает. Должно быть, я сплю. Это единственное объяснение. Мое подсознание, узнав знакомый кошмар, наконец-то стало ясным и создало эту странную музыку и странный свет, чтобы успокоить меня. И то и другое, похоже, исходит из конца пустого коридора, расположенного за углом. Однако, в отличие от моей комнаты, в этих длинных позолоченных стенах нет окон. Свечи в канделябрах потухли. Я все же прислоняюсь к двери, упираясь щекой в дерево.

Я останусь здесь, стоя на коленях на этом твердом полу, пока Одесса не вернется за мной. Если понадобится, я буду жить здесь бесконечно долго.

Серебряный свет пульсирует ярче, музыка становится громче, диче, и к ней присоединяются глубокие голоса. Женский смех. Я стараюсь не обращать на него внимания. Я стараюсь считать каждый вдох легких и удар сердца, пытаясь заставить себя проснуться. Это не реально.

И тут — когда музыка достигает пика в причудливом крещендо — появляются фигуры.