Шрифт:
– Да какая там премия? – уничижительно произнес я.
– Да уж знаю, наслышан! – посочувствовал он. – Карман не жжет?
Насчет кармана – это он ловко закинул.
– Да нет. Не жжет, – я потрогал за пазухой. – Толстокожий я… Во всяком случае – не прожигает. А ты что? Литературный критик?
– Слава богу, нет!
Мы смотрели друг на друга как враги. Нужная ступень злобы достигнута.
– Ну что… выпьем сию горькую чашу? – произнес он скорбно, едва ли не по-церковнославянски. Видимо, готовился в монастырь.
– Давай! – выпив, я стукнул стаканом об стол. – Всё. Подташнивает. Пойду кину харч. Вот! – я влез за пазуху и положил на стол пухлый конверт. – А то уроню еще не туда. Счас.
Заметил: в последнее время я полюбил изображать пьяного. Не слишком увлекся? Найдя, наконец, ручку туалета, рванул. Зачем? Никто же уже не видит меня. Покачиваясь, простоял там положенное время. Вернулся, утирая рот…
– Нормалек! – я омерзительно усмехнулся. – …А где? А-а.
Конверт лежал на столе. Но не тот. На том было еле видно нацарапано: «100 т.». А на этом – нет. Не учел он.
– Во! Чуть не потерял!
Со второго раза я попал конвертом за пазуху. И рухнул.
– Ну что? Глубокий освежающий сон? – проговорил я.
Но Феку потянуло на лирику: можно уже и расслабиться. Преступники это любят.
– …Ты знаешь, какая у меня мечта? – проникновенно заговорил он. – Я вижу подвал…
– Темный, – я прервал паузу.
– Светлый! – воскликнул он. – И всюду стоят столы!
– Накрытые!
– Не-ет! – сладострастно возразил он. – Рабочие! И за столами сидят…
– …Заключенные! – догадался я.
– Не-ет! – он замотал головой так, что щеки болтались. – Слепые женщины!
– Почему слепые?
– Так я вижу. И есть такой фонд.
Понятно. Учредили с Рябым. И теперь рубят бабки.
– Но в каких они работают условиях! В тесноте, в темноте.
– Так слепые же! – сказал я.
– Но сердцем видят!
– Нет, – сказал я. – Что-то я этого подвала не вижу. Детство я провел на Саперном, семь. Дом Оболенских. Бывший приют слепых женщин!
– И что?
– Не было там никакого светлого подвала. Не верю я в эту идею… в наше время!
Хотел сказать Феке – «в твое», но осекся.
– Ты не дослушал меня!
Привык дожимать.
– И они будут лепить жаворонков из теста!
– Слепые женщины? – я уже поддерживал его, так быстрее.
– Да! Жаворонков лепят на какой-то церковный праздник. Хорошая традиция! А у нас они будут лепить их весь год! Врубаешься? И они будут вставлять… жаворонкам глаза! Изюминки! И в печь! Символично?
– Зачем?
– Милосердие!
Но вряд ли они отведают этих жаворонков. Зная «компаньонов» – оченно сомневаюсь. Рябой все сожрет. Жалко то ли жаворонков, то ли женщин.
– Нет! – проговорил я.
И захрапел. Причем, что удивительно, по-настоящему.
– Ты не оставил мне выбора! – услышал я через собственный храп.
А ему не спалось. И, видимо, от угрызений совести у него началось несварение желудка. Он стал метаться между купе и туалетом, и я каждый раз просыпался – открывалась и закрывалась дверь. Мучается человек. Ведь все же друга обобрал.
– Да спи ты! – сказал я.
На другой день, умело имитируя тяжелое похмелье, я пришел к нему. Он был на рабочем месте. Но как-то подавлен. Увидев меня, он почему-то отшатнулся. Неужели я ему надоел? Не может быть! Чего такого плохого я сделал ему?
– Я тут подумал… – заговорил я.
– И?
И икнул.
– На! – я вынул конверт и протянул ему. – На изюм. Для слепых женщин!
Он схватился за стол. Его явно укачивало. Он мало что понимал. Ему вручали его же «куклу», которую он и втюхал мне, подменив мой конверт в купе. Мучился, конечно, морально.
– А сколько тут? – он посмотрел на конверт в моей руке. Хотя знал, что нисколько, – сам же его бумагой набивал. Но не признаваться же.
– Да не знаю, не смотрел еще! – простодушно произнес я. – Короче, вся моя премия!
Страдание исказило его лицо. Было бы красиво – расколоться: «Нету у тебя никаких денег, я твой конверт подменил!» Но подлянка в том, что и у него не было моих денег! Что он мог сказать? Накануне мы с мамой, смеясь, сделали нашу «куклу», и я повез. И теперь она у него! И рассмотрев добычу как следует, он, видимо, был потрясен. Ему-то можно, он – «отпетый», но чтобы я? Такого он от меня не ожидал!