– А я – подаю? – спрашиваю.

– Подаешь… да все никак не подашь!

Жестокий удар. Придется ответить.

– Стоп, отец. Раз уж пошел такой разговор, об ответственности.

– Что еще?! – уже в своих мыслях.

Я, похоже, уже не интересую его. Но сейчас я заинтересую его.

– Вот стоит телефон.

– И что?

– И ты ни разу за все годы, что у меня живешь, не позвонил маме. Своей жене, хоть и первой… но с которой ты стал ученым, вырастил детей.

Тяжелое молчание.

– Звони сейчас!

Миг моего торжества.

– Ладно… подумаю! – бурчит он.

И мы расходимся… но как дуэлянты, жаждая выстрела… никаких проблем не решив. И, собравшись, он снова выскакивает:

– Ненавижу, как ты по телефону говоришь!

– Как?

– На второй минуте: «Обдумаем!» Это значит: пора заканчивать. На третьей: «Обнимаю» – и вешаешь трубку.

– А ты – не так?

Переживаю я за наше семейство. Возвращаться – боюсь. Особенно почему-то сейчас… многое там накипело! Медленно поворачивая ключ, вхожу бесшумно, даже, я бы сказал, воровато, чтобы проблемы не задавили сразу и было можно вздохнуть, сидя на стуле в прихожей и надеясь на лучшее. «В свой дом имею право входить и воровато!» – есть такая присказка у меня, спасающая. Но ненадолго…

Странно. На этот раз тихо. Ни звонких девичьих голосов, ни глухого мужского. Беда! Распахиваю дверь в «девичью». Никого. Но беспорядок, конечно, дикий, как уж повелось… но какой-то еще «более больший», как мы шутили с друзьями всю жизнь. И вот – дошутились.

Через проходной мой кабинетик – к отцу, и уже заранее чувствую – есть! Успел! В смысле – он. Сделать. Что-то непоправимое. Протяжно скрипит его дверь. Помню, отец, сверкая глазами, требовал смазки, потом забыл… точнее, оглох. Голова опущена. Лысина сияет. Но сам – нет. Молчит. Обычно он начинал, по старшинству. Что же случилось?

– Ты холодный человек! – грозно тычет в меня пальцем.

– Но это и помогает мне все выдерживать. Ты, горячий… Что натворил?

Пауза.

– Я выгнал их… к чертовой матери!

Из моего дома. В котором хозяин – я.

– Да. Нахозяйничал! – произношу.

И я ухожу на кухню, чтобы набраться сил. Хотя здесь их не наберешься. Грязь – непролазная, и это тоже – на мне! Нету их! И его выгнать, что ли? Раскомандовался! Но тогда – вакуум. Иду в его кабинет. Он сидит за столом, облепив свою огромную лысую голову пальцами. Сажусь. Молчим.

– Ладно, – поднимает глаза, блеснувши слезой. – Нонна пусть возвращается. Она хороший человек.

– А Настя? – вынужден сказать я.

Он опять в бешенстве.

– А Настя… пусть с парнем своим живет.

– Где?

– В Петергофе… Они там умерли все… Родители Нонны, – добавляет нетерпеливо.

– Ну, и что здесь радостного? – спрашиваю я, имея в виду не только смерть родителей Нонны, но и все происходящее с нами.

Задумывается – и вдруг снова вскидывается:

– Парень мне понравился! Помогает ей…

– Смотря в чем.

И мы опять умолкаем. Потом на кухне пьем чай, черпая силы в нем. Потом батя подходит ко мне и, потрепав мои жидкие космы, произносит жалостливую фразу:

– Эх, товарищ Микитин! И ты, видно, горя немало видал. Да!

– Что «да»? – вздрагиваю я.

Он, мучительно сморщившись, щелкает пальцами, вспоминает.

– Это… Заходил твой друг.

– Какой?

– Впервые его вижу. Нахал! Что-то требовал от меня, попрекал чем-то…

Фека! После освобождения за много лет – впервые! Что-то чрезвычайное. Сердце сжимается в смутном предчувствии.

– С лестницы его спустил!

Разгулялся батя.

– Да он зарезать тебя мог запросто!

– Что-о?

Сейчас и меня с лестницы спустит.

– Всё? – с надеждой спрашиваю.

Продолжает морщиться, щелкать.

– Это… Ольга звонила!

– Понимаю… Моя сестра. Твоя дочь. И что сказала?

– Алевтина померла! – выпаливает он.

Так они и не встретились в этом доме! И виноват я. Мало старался. И вот – еду в Москву, где уже нет мамы… но еще можно увидеть ее. Тени на столике появлялись при подъезде к большой станции. Замирали на некоторое время. И снова двигались. И таяли, как и свет за окном.

Я же звал маму ко мне!

– Что ж ты не приезжаешь? Мы тебя ждем…

– Но мою комнату, я слышала, кто-то занял?

– Вот и помиритесь! Вы теперь оба… свободны!

– Это смотря кто! – обижалась мама.

Она-то свою внучку вырастила! А он (правда, другую) выгнал… И что создал? – это я уже думаю мамину мысль.

Помню последнюю нашу встречу:

– Фека таким франтом явился: Алевтина Васильевна! Любые лекарства!

– Ну и что?

Неужели не о чем больше поговорить?