У прочих пассажиров «Звезды» были свои секреты. Одного из них я последний раз видел в 1866 году в Южной Дакоте, куда ездил по заданию главного редактора написать серию статей об эмигрантах на Среднем Западе. Мои разыскания привели меня в цирк «Бродячие разбойники»: мне сказали, в нем работает много ирландцев. Я взял целый ряд интересных интервью с ковбоями из Коннемары и других районов Коннахта. И уже собирался уходить, как вдруг случилось прелюбопытное. Мое внимание привлекла будка в дальнем конце поля, в которой за разумную сумму в полдоллара храбрецы могли помериться силой с «величайшим победителем на свете», неким «Бам-Бамом из Бомбея, султаном мертвой хватки». Его бывший дворецкий (на самом деле его старший брат) ныне блестяще исполнял обязанности зазывалы и секунданта.

Они очень обрадовались старому другу, и в тот вечер в Южной Дакоте был выпит не один стакан самодельного виски. Звали их Джордж и Томас Кларки, родились они в Ливерпуле у посудомойки из Голуэя и матроса-португальца, от отца унаследовали смуглый цвет кожи (и, очевидно, больше почти ничего). В 1840-х они пересекали туда-сюда Атлантику под видом королевских особ, воровали по мелочи, пробавлялись шулерством, пока однажды в Бостоне их не узнал дюжий полицейский-ирландец, после чего им пришлось без всяких королевских почестей скрываться в трущобах. Мы вспомнили былые деньки на «Звезде» — кстати, это плавание оказалось для них самым невыгодным. (Махараджа и его слуга обшаривали каюты первого класса и избавляли нас от того, что, по их мнению, причиталось им по праву. Более того, видели в этом духовное служение. «Буддизм учит отказу от материальной собственности», — пояснили они.) Они принесли мне искренние извинения, которые были столь же искренне приняты. Отвезли меня на вокзал, на прощание горячо пожали руку и умоляли заезжать почаще.

Лишь в поезде до Нью-Йорка я обнаружил, что у меня пропали часы.

Я не обиделся. Они угощали меня виски. Но через одиннадцать лет, в 1877 году, из захолустного техасского городка с печальным названием Дездемона пришел конверт. В нем лежали мои часы с памятной гравировкой: «Пламенный привет из индейского округа».

И разумеется, была женщина по имени Лора Мерридит, мы поженились через год после смерти ее мужа, я не знал женщины добрее. Брак наш не задался, но я об этом уже не вспоминаю Через полтора года мы развелись, но так и не расстались. У меня до сих пор где-то лежат последние документы о разводе без необходимых подписей. Пятьдесят четыре года мы были спутниками и товарищами, и каждый следующий год оказывался лучше предыдущего. Любовь пришла с опозданием, но все же пришла. Порой далеко не сразу понимаешь, что это вообще значит.

В последнее время, если друзья спрашивали, в чем секрет нашего согласия, она отвечала, что непременно подпишет последние документы, только дождется, пока дети умрут.

В 1868 году она ехала на трамвае, попала в аварию и ослепла: эта же авария до конца дней усадила ее в инвалидную коляску. Но это не мешало ей заниматься тем, чем она хотела. Вся ее жизнь в Америке была посвящена помощи бедным, она ратовала за права женщин и негров. Участвовала в целом ряде важных событий, но, пожалуй, больше всего гордилась тем, что вместе с другими женщинами пыталась проголосовать на президентских выборах 1872 года (за Улисса С. Гранта) и угодила в тюрьму. Когда судья спросил, каково вдовствующей графине делить камеру с дочерью раба, Лора ответила, что не знала большей чести. Она боролась с нетерпимостью и предрассудками везде, где их замечала, и ожесточеннее всего в себе самой, чего другие, в том числе и я, не делали. Ее не стало в 1903-м, на восемьдесят восьмом году жизни: она умерла на учредительном собрании Американского профсоюза дамских портных, организации, которую помогла основать. Для меня величайшая честь, что я знал Лору, а то, что я ее любил, пожалуй, единственное по-настоящему хорошее дело, которое я сделал в жизни.

Наша прекрасная дочь родилась недоношенной и умерла вскоре после крещения: ее назвали Верити Мэри Мерридит Диксон, в честь двух славных ее предшественниц. Вскоре мы узнали, что у нас больше не может быть детей — известие, смириться с которым оказалось непросто. Взять ребенка на воспитание или усыновить нам не позволили. В те годы у «цветных» не было таких прав, и хотя цвет моей кожи такой же, как у президента Вильсона, душа моя по закону другого цвета. Отец мой на четверть чокто, и это сыграло против нас. Когда Управление по делам несовершеннолетних вернуло нам документы, в графе «причина отказа» пропечатали: «Принадлежность к черной расе».

Двое замечательных сыновей Лоры — моя отрада. Об Ирландии не вспоминают. Говорят, что родились в Америке.

Роберт был женат трижды, Джонатан ни разу. Давным-давно признался мне, что предпочитает общество мужчин, остался верен себе и, кажется, счастлив — во всяком случае, он один из лучших людей, кого я знаю. Оба этих немолодых уже человека носят мою фамилию — они сами так решили, когда им было за двадцать, я этого не ожидал и, разумеется, ничем не заслужил. Говорят, они даже внешне похожи на меня: при определенном освещении так и есть. Нас часто принимают за трех братьев-стариков, когда мы сидим в кафе, одинаково раздраженные на весь мир. («Седрах, Мисах и Авденаго» [115] , говорит официант, думая, что мы не слышим.) Я каждый раз так радуюсь, что слово «радость» неспособно выразить моих чувств.

Зимой, когда с лип опадают листья, я вижу надгробие их матери из окна, у которого сижу и пишу. Прекрасная дочь, которую мы потеряли, покоится подле нее. Я часто их навещаю, теперь почти каждый день. Мне нравится слушать стук колес проезжающих мимо трамваев, гудки буксиров, заходящих с реки — напоминание о том, что этот шумный город на самом деле древний остров, доисторическая скала, сокрытая бетоном. Каждое утро на кладбище поют странные птицы. Старик священник много раз говорил мне, как они называются, но последнее время у меня все вылетает из головы. Наверное, это не важно. Поют, и хорошо.

Весной на кладбище гуляют парочки, конторские служащие, студенты университета. Порой я вижу, как ребенок ловит сачком удивительных бабочек в зарослях крапивы позади часовни. Этот светлый мулат, маленький чистильщик обуви, который насвистывает южный госпел, пробираясь на цыпочках меж могильных плит и посмеиваясь себе под нос, сажает бабочек в стеклянные банки и продает на своем рабочем месте на Двенадцатой улице. Вскоре и надо мною будут петь птицы. Врачи говорят, дни мои сочтены. Мне хочется думать, что мальчик будет насвистывать надо мной госпел, а когда вырастет, то и его сын. Но я знаю, что этому не бывать. Я уже ничего не услышу. Не на что надеяться, нечего бояться.