На верхней палубе мы наткнулись на преподобного Генри Дидса, предававшегося размышлениям, и я убедил его сопровождать нас. Ибо, хоть большинство пассажиров третьего класса исповедует римскую веру, однако ж относится с уважением и одобрением ко всем священнослужителям, и я счел полезным взять его с нами.

Когда мы спустились по лестнице в трюм (Дидс, Лисон и я), нашему взору предстала ужасная картина. Несчастный калека, Уильям Суэйлз, корчился на полу близ гальюнов. Вид у него был прежалкий. По отметинам на его лице нетрудно было заключить, что он стал жертвою избиения или нескольких длительных избиений. Одежда его была порвана, он дрожал от страха, лицо его превратилось в месиво из крови, чудовищной грязи и экскрементов.

Сперва пассажиры отказывались отвечать, как это случилось, и даже пострадавший не желал говорить, настаивая, что упал в пьяном виде и скоро поправится. Надобно отметить, что среди ирландских простолюдинов бытует распространенный и курьезный обычай: не доносить на того, кого считают виновным в проступках и даже преступлениях против собратьев, какими бы низкими ни были эти проступки. И до тех пор, пока я не сказал, что с сего дня велю уполовинить их паек и строже, чем велось до сих пор, спрашивать с нарушителей правил нашей компании касательно пьянства на борту, они не прерывали молчания. Лишь после этих угроз нам открыли всю последовательность событий.

Оказалось, у некоего Фоули украли миску индийской муки, и в краже подозревают этого калеку. Так нам пояснили причину расправы. Я ответил, что на корабле действуют английские законы, и по этим законам корабль — территория Англии; согласно этим милосердным законам человек считается невиновным, буде не доказано иное, независимо от того, беден он или богат. А если кто из пассажиров осмелится затеять на моем корабле беспорядки или свершить самосуд, такого свяжут и посадят под замок до самого приплытия, дабы как следует поразмыслил над своим поведением. Затем наш добрый пастырь сказал, что не по-христиански обижать несчастного, которого толком не знаешь, тем более калеку, разве же наш Спаситель не сжалился над таковыми и т. п.

— Я знаю его, — последовал ответ.

Толпа расступилась, и вперед вышел некий Шеймас Мидоуз, человек вспыльчивый, склонный к воровству, мошенству самого низкого разбора и непристойному обнажению. Часто предается пьянству и сопутствующим ему хулиганским выходкам; с лица страшен как черт. Не далее как сегодня утром его выпустили из заключения, и то лишь после горячего участия преподобного Дидса, который проникся к нему приязнью и ходатайствовал за него.

— Тебя звать Пайесом Малви, — сказал он. — Ты забрал у соседа землю, когда у него дела шли худо.

(Для ирландских крестьян нет худшего нечестивца, чем тот, кто при таковых обстоятельствах забирает себе чужое имение. Пусть лучше земля простаивает без дела и приходит в запустение, чем ее будет возделывать тот, кто на ней не рожден.)

— Ты принял меня за другого, — ответил калека. — Я не Малви.

И поковылял прочь, на лице его была написана тревога.

— Я уверен и знаю, что это ты, — возразил Мидоуз. — Я часто тебя видел, и ты так же хромал.

— Нет, — сказал калека.

— Твоего соседа выгнал — как говорится, выселил — этот английский прихвостень, этот вы…док Блейк из Талли, чтоб ему подавиться собственным говном. (Мидоуз сделал еще несколько замечаний в этом же роде о некоем капитане Генри Блейке из Талли, которого бедняки Коннемары очень не любят.) Вместо того чтобы послать этого грязного вы…дка куда подальше, ты задешево взял у него в аренду землю соседа.

Тут поднялся гомон, присутствующие плевались.

— Будь у меня силенок побольше, проломил бы я ему башку, — сказал один.

— И как только земля такого носит, — добавила какая-то женщина и предложила повесить провинившегося. (С болью в сердце вынужден отметить, что в таких ситуациях женщины порой кровожаднее мужчин.)

— Его звать Уильямом Суэйлзом, — вмешался я.

— У дьявола много имен, — вскричал Мидоуз. — Не сойти мне с этого места, если это не Пайес Малви из Арднагривы. Это он ограбил соседа и своей жестокостью обрек его на погибель.

В толпе опять закричали. Преподобный Дидс снова попытался вмешаться, но на этот раз его обругали и наградили нелестными прозвищами, касавшимися его религиозных убеждений. Мне пришлось указать, что неподдельная и благоразумная праведность никак не связана с религией, а знамя истинной веры, сплетенное из разных нитей, в силу их сокровенного соединения служит гордостью и украшением всего света.

Мидоуз полностью завладел вниманием толпы и решительно наслаждался своею славою (как всякий, кто преуспел лишь в хулиганстве и хвастовстве, а более ни в чем).

— Сказать им все до конца? — спросил он.

Калека не ответил. Так ему было страшно.

— Умоляй меня, чтобы я им не говорил. — Мидоуз зловеще улыбнулся.

— Умоляю, не говори им, — произнес калека.

— Умоляй на коленях, — велел Мидоуз.

Несчастный калека рухнул на колени и молча расплакался.

— Зови меня богом, — потребовал Мидоуз. — Прихвостень английский.