— Ты мой бог, — сквозь слезы промямлил калека.

— Так-то, — проговорил негодяй Мидоуз. — И делай, что я скажу.

— Сделаю, — поклялся калека. — Только смилуйся надо мной, умоляю.

— Слизывай грязь с моих башмаков, — приказал Мидоуз, и его униженная жертва повиновалась. При виде столь вопиющей жестокости многие насмешливо расхохотались, хотя многие же, подобрее, попросили это прекратить.

— Пожалуйста, — продолжал калека, — умоляю, не выдавай меня.

Мидоуз наклонился и плюнул ему в лицо.

— Сосед, которого ты погубил, был твоим бра том, — сказал он.

— Ложь! — вскричал калека.

— Николас Малви раньше был священником в Мам-Кроссе. Я близко его знал. Человек он был хороший и достойный, упокой Господи его душу. И кровь его на твоих руках, ей же ей. Ты убил его! Ты убил своего брата!

— Неправда, — воспротивился калека. — Разве я похож на землевладельца?

— Тебя прогнали с земли, которую ты украл, твои достойные соседи и крепкие ребята, защитники Голуэя, да не оставит их удача, — не унимался Мидоуз. — Все так и было. Мы с товарищем раньше торговали капустой в Клифдене. Об этом деле судачил весь город! Ты вор! Убийца! Святотатец! Иуда!

— Это не я. Ты принял меня за другого, клянусь.

Тут мы с Лисоном достали пистолеты: лишь благодаря этому удалось избежать ужасной беды, и все равно я опасался за свою жизнь, когда мы уводили оттуда несчастного калеку.

В настоящее время из-за угрозы жизни он сидит под замком. Какие бы ни водились за ним грехи (а они есть у всех, и у мужчин, и у женщин, по меньшей мере в сердце и на совести), я молю Бога, чтобы впредь никто не трогал несчастного, ибо, если до него вновь доберутся, жизнь его окончится на этом корабле.

Больше мне сказать нечего.

Сегодня я встретился с прислужником зла, и имя ему Шеймас Мидоуз.

Коли увижу, что бабенка моя с другим разговоры разговаривает, дам ей в глаз и очуметь [70] как быстро в чувство ее приведу. Статочное ли дело: бабенки любят, когда их лупцуешь. Пока фингал-то болит, она всё думает о том мужике, через ково пострадала… Ежли бабенка мужня жена, так муж ее спосылает в работный дом, ну, изредка проведывает, натурально, чаю принесет али сахеру. Я частенько слыхал, как парень бахвалится, мол, попортил девку — гордится, что твой благородный.

Неизвестный лондонский уличный торговец — журналисту Генри Мейхью

В которой приведены честнейшие и никогда прежде не публиковавшиеся откровения о тайной жизни лорда Кингскорта, некоторых его привычках и сокровенных потребностях, ночных визитах в определенные заведения, где джентльменам лучше не бывать

Те, чьи устремления превосходят способности, обречены на разочарование, по крайней мере, пока не достигнут зрелости. Те, кто лишен устремлений, также обречены. Человек гибнет без дела…

Из письма Дэвида Мерридита в еженедельник «Спектейтор» (7 июля 1840 г.) о «лондонской преступности»

Рискуя навлечь на себя гнев отца, Эмили и Наташа Мерридит приехали в Лондон на свадьбу брата. Отсутствие лорда Кингскорта объяснили удачным совпадением. На то же самое утро назначили коронацию королевы Виктории, и все члены палаты лордов обязаны были присутствовать на церемонии. Родители Лоры отнеслись к этому с пониманием. Они даже гордились. Лорин отец неустанно упоминал: «Вы же понимаете, графа задержали дела».

Джон Маркхэм оказался щедрым благодетелем На свадьбу он подарил молодым договор аренды дома на Тайт-стрит в фешенебельном районе Челси на пять с половиной лет. У его любимой единственной дочери и ее мужа должно быть только лучшее. За все время, что новобрачные пробыли в Лондоне, им не потребовался ни дом на восемнадцать комнат в Челси, ни флигель для экипажей, но мистер Маркхэм отмахивался: дело не в этом. Рано или поздно им понадобится дом — и он у них будет.

Два года виконт с женой провели в заграничных путешествиях: Париж, Рим, Греция, Флоренция, потом Турция, Египет, — и всюду, куда приезжали, собирали безделушки и произведения искусства. Венеция стала им домом вдали от дома, они прожили студеную зиму 1839 года в палаццо Гритти; в декабре того же года там родился их первый сын. Их навещали лондонские друзья. Они ездили на море в Амальфи и на озера на севере Италии. Леди Кингскорт разбиралась в живописи, скульптуре, литературе, обладала тонким вкусом и коммерческим чутьем. Содержание, которое положили ей родители, составляло одиннадцать тысяч гиней в год. Она покупала множество книг.

Они побывали в Марокко, Танжере, Константинополе, снова в Афинах, провели лето в Биаррице. Исчерпав пункты маршрута, вернулись в Лондон и въехали в свой просторный и комфортабельный дом. Его тотчас же начали переделывать под вкусы ее светлости: тончайшие модные обои, позолоченная лепнина. Развесили картины, расставили статуэтки, купили во Фьезоле фреску эпохи Возрождения; некоторое время она украшала собой потолок супружеской спальни, но потом ее переправили в кабинет. (От вида скалящихся чертей и корчащихся грешников у мужа ее светлости усилились ночные кошмары.) Вскоре наняли полк прислуги — ухаживать за Мерридитами и их сокровищами. В дом наведывались специалисты из Национальной галереи, делали зарисовки. Хранитель картинной галереи королевы написал статью о коллекции. Лора начала давать свои знаменитые вечера.