— Что с моим родом?

— Точных данных нет. Но по ночам в особняке горит свет, так что мы полагаем, что они в порядке. Укрепились и ждут, пока ситуация разрешится. Кальмарский — важный стратегический остров, там достаточно складов с припасами, можно в изоляции прожить и год. Так что можешь сильно не беспокоиться.

— А что за болезнь, какие у неё симптомы?

— Повышенная агрессивность, изменение тела, появление зачаточных магических способностей, как правило не превышающих потенциал первого уровня. Сначала мы думали, что это разновидность бешенства, принесённая с Изнанки. Но ни один специалист этого не подтвердил. Так что сейчас болезнь только изучается.

— И давно?

— Карантин длится неделю. Первые случаи заражения были зарегистрированы месяц назад. Подробнее можешь почитать в газетах за тот период. Может, ещё где-то остались.

— Ясно. Я ответил на все вопросы?

— Да, можешь идти. Тебе есть где заночевать?

— Найду, благодарю.

— Ты уже проходил тест на потенциал своего дара?

— Нет, — и по памяти Ярослава имел об этом крайне смутное представление. — Где это можно сделать?

— В Уссурийской Магической Академии — УМА. Туда как раз набирают абитуриентов. Выдающимся молодым людям обучение предлагается бесплатно. Ты хорошо проявил себя и, вдобавок, получил хорошие характеристики от господина Каланского. Мы можем посодействовать твоему поступлению.

Он в очередной раз подводил меня к тому, чтобы я согласился на их «помощь». Аккуратно, деликатно, но хотел взять меня под контроль.

— Я ещё не определился с магической академией.

— Мы можем дать направление в любое заведение страны, — с лёгким нажимом добавил он. — Не везде примут, но везде рассмотрят. Даже в столицу, если захочешь.

— Воздержусь от столицы, — улыбнулся я. — Далеко от семьи. Когда эпидемия закончится, я им понадоблюсь.

— Это верно. Ты же пока не признанный?

Я демонстративно посмотрел на свой перстень. — Смотря кем.

Он тоже взглянул и кивнул. — Что ж, значит осталось только уладить формальности. Но раз твой отец пропал, узаконить тебя может только представитель императорской власти.

— Я не спешу. Но обязательно учту, благодарю за поддержку.

Он вздохнул, признавая провал своих попыток.

— Понятно. В таком случае — не смею задерживать. Если вспомнишь ещё что-то или увидишь рядом с собой подозрительных личностей — сразу приходи ко мне.

— Конечно.

И мы распрощались.

Уходя, я чувствовал на себе взгляды представителей ДКРУ. Эти ребята взяли меня на карандаш.

Поэтому я не спешил сразу укрыться в какой-нибудь гостинице. Вместо этого завернул во дворы и пару часов попетлял по городу, пока не убедился, что никто не идёт по пятам.

ДКРУ — это, очевидно, спецслужба. Дотошная и очень серьёзная, я это видел по характеру их работы.

Они пришли моментально, как только я восстановил Переход, и сработали слаженно. Помешали им только вспышки из порошка Фрунзе.

Но даже если бы он сбежал с заставы, его бы настигли и доставили во Владивосток. В этом я не сомневался.

Одновременно с этим и был понятен интерес ко мне. Молодой человек, с неоднозначным происхождением и несколько лет живший в другой стране, который сразу же оказался втянут в круговорот интриг.

Я бы и сам заподозрил себя в шпионаже, на их месте.

Поэтому я рассказал Леопардичу всё предельно честно, насколько мог. Про то, как отбился от мафии на пароходе. Как создал прорыв во время нападения мегалодона, о чём просил не распространяться. Про восстановление работы Перехода.

Причиной, почему я нарушил указ коменданта, назвал желание спасти оставшихся у озера и веру в свои силы. Что в целом, тоже было правдой.

Умолчал я только о деталях: наличие сильного макра, конфликта с главой Каланских и своих псионических способностях.

Они наверняка раскопают и про макр, и про Каланского. Но простят мне это маленькое утаивание, потому что я, как и всякий человек, должен иметь свои секреты.

Иначе, как бы они мне поверили? Никто не рассказывает про себя сразу всё.

Павел Тимофеевич прочитал очередной отчёт и отложил лист в ровную стопку. Уже двенадцатый за последние сутки.

Он встал, взяв со стола кружку чая, и отхлебнул позвенькивая ложкой. Крепкий до горькоты, как он любил.

Мысли его посещали разные.

Но больше всего его волновал не предатель на заставе, а люди, которые за ним стояли. Фрунзе всегда казался ему подозрительным. Простолюдин, как-никак.

Павел Тимофеевич не считал их плохими, вовсе нет.