– Надо бы перенести ее в отель, – предложил Малерба. – И там привести в порядок… Ну, то есть в божеский вид.

– Тело нельзя трогать до прихода властей, – возразил доктор.

– Из-за шторма власти ваши могут появиться лишь через несколько дней. Нельзя же, чтобы она валялась на полу.

– Можно прикрыть ее чем-нибудь.

– Я свяжусь по радио с Корфу, – сказала мадам Ауслендер. – С полицией. Они знают, как поступать в таких случаях.

– Не приплывут они в такую погоду, – сказал Карабин.

– Нет, конечно. Но я обязана сообщить о несчастье.

Я разглядывал лицо покойницы, искаженное предсмертной мукой, которую сохранили окоченевшие мускулы и ткани. Полуоткрытый рот открывал резцы, слегка окрашенные чем-то лиловым.

– А это что такое? – спросил я.

– Не знаю, – ответил доктор. – Вероятно, что-то съела.

– Пирожные с черной малиной, – сказала мадам Ауслендер.

Белокурые волосы на лбу слиплись от запекшейся крови; кровоподтек на виске тянулся почти до левого глаза. Льняное бежевое платье, застегивающееся спереди на пуговицы, было испачкано внизу: как будто, умирая, женщина обмаралась. Она была босая – туфли на высоком каблуке стояли у двери. Наверняка шла по песку босиком, а их несла в руках.

– Зачем она это сделала, а? – спросил Фокса.

Малерба, не вынимая сигару изо рта, саркастически хмыкнул:

– Женщины – они такие. Черта с два их поймешь.

– Надо бы расспросить ее подругу, а? Она может что-нибудь знать.

Карабин пожал плечами:

– Это дело полиции.

Испанец, будто не слыша, взглянул на хозяйку:

– Ну нельзя же сидеть сложа руки.

Я уже давно рассматривал труп, а время от времени поднимал глаза к балкам и обводил взглядом павильон. По какой-то более или менее извращенной причине мне было здесь комфортно, хотя, вероятно, это слово неуместно. Я будто вернулся в какую-то хорошо знакомую обстановку. Я чуть ли не искал на полу метку, за которую не должен заходить, и мне чудилось, что в полутьме режиссер, оператор и вся их команда ждут, когда я начну свой монолог. Сейчас, Ватсон, время не разговаривать, а наблюдать. Сюжет вырисовывается [13] , Ватсон.

– А что известно о ней и о ее спутнице? – спросил я, возвращаясь к реальности.

Я просто спросил, но все примолкли и воззрились на меня, как если бы вдруг прозвучал голос власть имущего.

– Вселились четыре дня назад, – ответила, продолжая сидеть, мадам Ауслендер. – Туристки как туристки. Веспер Дандас, судя по всему, состоятельна. А это, – она перевела взгляд на мертвую женщину, – ее подруга. Компаньонка, как это называлось прежде. Мир наш не таков, чтобы женщины путешествовали в одиночку.

– А еще что?

– Почти ничего. Обе были несловоохотливы. Я знаю лишь их паспортные данные, которые записывала, когда заполняла карточки регистрации. – Она по-прежнему не сводила глаз с покойницы. – Эдит Мендер, сорока трех лет, проживает в Кромере, графство Норфолк.

– А вторая?

– Тридцать девять лет. Проживает в Лондоне, путешествует уже некоторое время. Не так давно овдовела и получила какие-то деньги в наследство.

– Много? – заинтересовался Малерба.

– Насколько я понимаю, достаточно.

– Что еще вы можете рассказать? – вмешался я.

– Больше ничего. Я же говорю – они были очень необщительны. Здравствуйте, до свиданья, и все. Обе типичнейшие англичанки.

Я крайне внимательно продолжал разглядывать тело. Наклонился, всматриваясь в песок на ступнях, потом ощупал порванную веревку на шее.

– Пожалуйста, ничего не трогайте! – воскликнул Карабин.

Пропустив его протест мимо ушей, я изучал вблизи петлю. Поднял голову к обрывку веревки, свисавшей с потолочной балки, а потом снова обратился к хозяйке:

– А вам не показалось, что между ними были какие-то проблемы романтического характера? Или, может, тут замешан кто-то третий?

Вопрос был, прямо скажем, неудобный, но я постарался задать его как нельзя более естественным тоном. И был уверен, что все уже думали об этом, хоть никто не решился спросить открыто. Только Малерба снова издал свой неприятный смешок:

– Мне бы в жизни не выразиться так деликатно.

– Да нет, пожалуй, насколько я могу судить, – сказала мадам Ауслендер. – Они снимали номер с двумя кроватями.

– И каждая спала на своей? – настаивал я.

Огорошенная бестактностью вопроса, хозяйка помедлила с ответом.

– Разумеется, – наконец сказала она. – Эвангелия каждое утро застилает кровати, когда проветривает и убирает номер. Я бы сказала… – И осеклась, словно засомневавшись, надо ли продолжать.

Я вежливо подождал и наконец подбодрил ее:

– Что сказали бы?

– То самое. Я восемь лет управляю отелем и, слава богу, научилась разбираться в постояльцах. Не знаю, понимаете ли вы, о чем я.