– - Заметил, заметил, -- кивал священник своей маленькой головкой, -- она даже вуали не поднимала, стояла, как статуя.

– - И не перекрестилась ни разу... вы заметили?

– - Да, да. Что ж...

Священник глубоко вздохнул:

– - А миллиончик получила; не меньше!

Вздохнул и протоиерей:

– - Ох, грехи, грехи... А уж что-то мне не нравится отношение к ней сына покойного...

– - Да уж... кто этого не знает...

– - У ней был дружок в гимназии, -- сказал рыжеволосый солидного вида, законоучитель, прислушивавшийся к разговору, -- я знаю, много раз замечал.

– - Кто такой?

– - Сынок фотографа Оже.

– - Он, кажется, на войне?

– - Убит!

И духовенство запело:

– - ...поми-и-и-луй на-ас!..

Дьякон пододвинулся к ним боком:

– - Сотен пять отвалят чать, поди?

Протоиерей досадливо отмахнулся от него:

– - Вы все, о. дьякон, о деньгах заботитесь,

– - Имея шесть сынов и две дочери, -- обиженно начал дьякон.

Но замолчал.

Отошёл, звякнул кадильницей и запел:

– - ... Бе-е-ссме-ертный...

Процессия двигалась медленно.

Кладбище было не так далеко, близко за городом, но путь был долог: в городке существовал со старины обычай -- задерживать на перекрестках похоронные процессии просьбами отслужить панихиду. И теперь, при первом же повороте с главной улицы на зеленую мураву переулка, почтенный седобородый человек встал на пути с поминанием в руке. Он поднял вверх поминание и процессия тотчас остановилась.

– - Панихидку, -- сказал старик.

– - Добро, добро, Митрий Миколаич, -- гудел дьякон, беря поминание и опуская в карман серебро, -- помянем родителей, молись крепче.

Печальные звуки литии всплыли над муравой переулка. Тянулись и еще к дьякону руки с поминаньями. Народ густо, цветистою толпой, окружил колесницу. Медлительные звоны трепетали над столетними корявыми деревьями, из тени которых хмуро смотрели серые флигеля. Дробный речитатив дьякона тревожил тишь переулка.

– - Петра, Петра, отрока Терентия... Саввы, Стефана, Луки-и...

Старик стоял со строгим лицом, держал руку на груди и пристально смотрел на гроб с покойником. Потом начинал истово креститься и исчезал где-то под ногами толпы в земном поклоне.

– - Демьяна, Ни-и-ла, -- гудел дьякон.

Вдова стояла неподвижно, как бы застывшая в тягучей думе, густо скрытая вуалью, не молилась, не шевелилась, словно чуждая всему, что вокруг неё происходило. А спутник её блуждал пугливым взглядом по толпе, смущался смотревших глаз и временами робко и скрытно взглядывал на мачеху. И все поддерживал ее под руку, еще более сутулясь, чем при ходьбе. Вблизи молились, равнодушно крестясь и кланяясь, а дальше потихоньку шептались и разговаривали:

– - Всех схоронил Митрий-то Миколаич, един, как перст.

– - Зарыл... а вот сам не хочет.

– - Поди уж под семьдесят?

– - Ста-рого лесу, что ему сдеется. Только скучно поди. Ни одних ведь вот похорон не пропустит, гляди уж и стоит на дорожке с поминаньицем.

– - Говорят, и дела забросил, совсем в лавке не бывает, приказчики верховодят, как хотят. Только и утехи: с голубями хороводится.

– - День-денской на голубятне!

– - А допреж крутенек был. Сын-то, ведь, на чужой сторонке скончание принял. В учебу уехал без спросу, мыкался, мыкался, да и...

– - На дне речном мол лучше, чем с таким родителем.

– - Да-а...

– - А дочка!

– - Тоже Бог веку не дал, что говорить. В строгости он ее содержал. Сказывают, когда она с приказчиком бежать хотела, он ее вон под теми древами, при всем честном народе, вожжами учил родительской воле покоряться. Рассказывают, которые видели-то: жалко было смотреть. А потом ее в губернию по докторам возили, да так чего-то и захирела.

– - С чего же это она?

– - Бог весть...

– - Да-а, нынче они и дети-то пошли...

– - Забота одна!

Дьякон все гудел:

– - А-ани-и-сии... Петра, Петра...

А потом двинулись дальше, наполняя тихий переулок шумом своего движенья. Катафалк торжественно двигался по мураве, гроб вздрагивал и колыхался. Народ волною лился под густыми, неуклюжими деревьями, словно тайны хранившими молчаливые флигельки и угрюмые гробоподобные дома под своей темно-зеленою, много видевшей, листвой. Переулок был длинен и выводил на зеленое поле, где вдали виднелись под такими же неуклюжими деревьями белые памятники и кресты погоста. Снова останавливались на перекрестках, снова служили, поминали покойников и печально пели. Уже священники с удовольствием видели близость цели и мечтали о поминальном обеде, как на самом конце переулка, у последней, кособокой, вросшей в землю хате снова произошла задержка. Из-под густо разросшегося дуба, из мрачной тени его, от серых, полу упавших ворот с калиткой, поспешно вышла девушка наперерез процессии. Цветной платок она низко надвинула на глаза, словно смущенная ярким дневным светом. Её миловидное лицо с круглым подбородком носило следы какого-то увядания, словно она недавно и поспешно смыла с него краски. Глаза её смотрели из-под платка с робкой серьезностью, а по вздрагивавшим губам бродила смущенная усмешка. Она не держала, по обычаю, в руке поминанья и сначала не поняли: зачем она остановила? Но те, кто стояли ближе, хмуро отступили от неё, и она, вся алая, склонивши голову, как по узкой улице, шла меж расступавшихся людей. А вокруг любопытно шептались: