— Мы с мамой тоже близки. — Браяр удается выдавить легкую улыбку. Счастье трепещет в моей груди оттого, что у нее все еще есть ее мать. — Так что ты с ним сделал?

— С ним?

— Человеком, который… убил твою мать. — Она сглатывает, опустив взгляд на свои нервно подергивающиеся руки. — Ты убил человека за то, что он посмел поднять на меня руку. Я уверена, что ты поступил гораздо хуже с убийцей своей матери.

Я пытаюсь подавить дремлющую ярость, которая кипит под поверхностью. Уоррен Маршалл мертв для меня, даже если он еще дышит.

— Хочешь верь, хочешь нет, но я сохранил ему жизнь. Даже при том, что я презирал его за то, что он сделал, часть меня понимала, что на его месте я бы сделал то же самое.

Ее брови приподнимаются.

— Так ты не пошел за ним?

— Конечно, я пошел за ним — он убил мою мать. Но я забрал того, кого он любил; он забрал того, кого любил я. Поэтому я остановился на том, чтобы отрезать ему ухо.

— Это отвратительно. Пожалуйста, не говори мне, что ты держался за него, как за какой-то дурацкий трофей.

— Тогда я тебе ничего не скажу.

Она фыркает.

— Отдай это моему отцу. Он потерял свое во время нападения собаки.

— Правда? Когда ты меня представишь, я должен буду предложить ухо ему.

Ее губы скривились.

— Я ни с кем тебя не познакомлю, и я не разговаривала с ним много лет.

— Почему нет?

— Он изменил моей маме. Он предал нас. — В ее глазах буря, рана все еще гноится. — Мы с мамой много лет мучились из-за того, почему мой отец, казалось, не заботился о нас так, как мужчина должен заботиться о своей семье. Почему он всегда был отчужденным, почему отказывался от каждой семейной прогулки и вечера кино. В большинстве моих детских воспоминаний мама — единственный присутствующий родитель. Потом, когда мне было семнадцать, мы наконец поняли почему. Мой отец изменял маме с десятками других женщин. Она немедленно подала на развод, и с тех пор я не обмолвилась с ним и словом. Моя жизнь без него только улучшилась.

Мое сердце болит за нее. Что ей пришлось пройти через всю свою жизнь, задаваясь вопросом, почему ее нельзя было любить. Почему ее было недостаточно. Я жажду помучить его за то, что он заставил ее почувствовать это хотя бы на секунду.

— Я бы никогда так с тобой не поступил, — уверяю я ее.

Голова Браяр наклоняется, брови хмурятся.

— Не поступил бы как?

— Изменить тебе. Бросить тебя. Заставить тебя усомниться в моей любви к тебе.

Она усмехается.

— Ты меня не знаешь. Ты не можешь любить меня.

— Что я тебе говорил, Браяр? Ты моя муза. Я следую за тобой, куда бы ты ни пошла. Я даю то, что тебе нужно. Я даю то, чего ты жаждешь. Я твой, можешь использовать меня по своему усмотрению. Исполнять все твои желания. А ты — мое вдохновение. Ты… перо, которым пишутся мои слова. Тело, которому принадлежит мой член. Смех, которому принадлежит мое сердце. Разум, которому принадлежит моя душа.

Она пристально смотрит на меня, осмысляя сказанное. Она такая замкнутая, так настороженно относится ко мне, потому что единственный мужчина в ее жизни, который должен был любить ее безоговорочно, не смог этого сделать. Он причинил ей боль, предал ее. Показал ей, что любовь ненастоящая, что мужчинам нельзя доверять. Что открыть кому-то свое сердце — значит попросить его разбить его.

Ее сердце уже растоптали, разорвали на куски. Теперь она яростно защищает его, встречается и спит с мужчинами, к которым у нее нет никакого интереса, поэтому ей не будет больно, когда они уйдут. Чтобы она не была сломлена, когда они не будут любить ее так, как она заслуживает.

Она моя муза, но я буду ее святым. Тот, кто убеждает в своей любви, не должен причинять тебе боль или ломать тебя. Эта любовь — это то, что собирает осколки твоего разбитого сердца обратно воедино.

Браяр резко встает, засовывая книгу обратно в сумку. «Эта книга будет преследовать тебя».

— Я направляюсь домой.

Она тычет пальцем мне в лицо.

— И ты не идешь за мной.

Я ухмыляюсь, следуя за ней к двери.

— Как скажешь, муза.

Она проходит через здание и выходит через дверь на парковку, как будто эти крошечные, идеальные ножки могут нести ее быстрее, чем мои. Она обхватывает себя руками, зубы стучат.

— Черт, стало чертовски холодно.

— Хорошо, что здесь присутствует джентльмен. — Я снимаю куртку и набрасываю ее на ее дрожащие плечи.

— Сними с меня эту штуку, — рявкает она.

Я хихикаю.

— Значит, ты хочешь продолжать трястись как осиновый лист? Я согреваю тебя, муза. Так или иначе.

Ее ноздри раздуваются от намека.

— Трястись как осиновый лист — устаревшая метафора. Неудивительно, что ты не умеешь писать.

Дьявольская усмешка кривит мои губы.

— Ты будешь моей музой сегодня вечером?

Она останавливается у своей машины и закусывает губу, но не может удержаться от вопроса:

— Что именно это влечет за собой?