— До твоего прошлого мне дела нет. Но мне есть дело до твоего будущего. И с этой минуты все пойдет по-другому.

— По-друго-о-ому?

— Да, по-другому.

— И как же?

— Завтра я отправлюсь в первую попавшуюся деревню и приведу священника, который нас обвенчает.

— Коротышечка, ты так ничего и не понял.

— Все я понял.

— Не понял ничегошеньки.

— Понял…

Белем приложила к его губам палец:

— Хватит уже болтать — все равно ни о чем не договоримся. Давай лучше займемся делом.

И они снова занялись любовью. Но у Фелисиано словно ком стоял в горле.

На следующее утро Веласко проснулся рано. Осторожно, стараясь не разбудить Белем, оделся. Несмотря на неприятный разговор, который был у них накануне, он не чувствовал себя побежденным. «Терпение и любовь, — думал он, — вот единственное, что теперь нужно».

И он на цыпочках вышел из палатки.

Заря еще не занялась, и в лагере все спали, так что Фелисиано прокрался к себе незамеченным.

Алварес точил нож гильотины.

— Доброе утро, сеньор лиценциат. Прекрасно выглядите.

Фелисиано не удостоил его ответом.

— Вам сегодня, должно быть, снились сладкие сны — я не слышал, чтобы вы храпели, — продолжал язвить Алварес.

— Хватит, — остановил его Фелисиано. — Вам лучше кого бы то ни было известно, где и как я провел ночь.

— Там, где каждый в полку мечтает провести ночь.

— Попридержите язык — речь идет о чести моей возлюбленной, — разозлился Веласко.

Алварес замолчал: знал, что его начальник в этих вопросах необычайно щепетилен.

Они начали рубить головы козам. По три штуки за раз, чтобы не тратить зря времени. Веласко размышлял о Белем и о том, как ее приручить. Он так задумался, что положил руку на основание гильотины как раз в тот момент, когда Алварес уже потянул за шнур. Лишь чудом он не остался без руки — вовремя отдернул.

Часов в десять утра, когда работа была уже почти кончена, явился какой-то солдат.

— Капрал Веласко? — спросил рядовой.

— Он самый, — ответил Фелисиано.

— У меня для вас послание, капрал! — вытянулся солдат.

— Давайте.

Солдат передал ему короткую записку, написанную на листке грубой бумаги. Письмо было от Белем.

Кивком головы Фелисиано велел солдату идти и в волнении принялся читать. «Наверняка Белем раскаивается в своих словах и хочет сказать, что готова прямо сейчас выйти за меня замуж», — думал он. Но все оказалось иначе. Белем писала:

Дочитав, Фелисиано со всех ног бросился к палатке Белем. Но ее уже не было. В отчаянии он начал врываться в соседние палатки:

— Где Белем? Где она?

— Уехала ранним утром. Солнце еще не взошло, — сказал ему какой-то сержант.

— И куда? — Фелисиано едва не плакал.

— Не знаю, — был ответ.

Весь день Фелисиано потратил на то, чтобы отыскать следы возлюбленной, но все было напрасно. Королева пустыни, женщина с золотистыми глазами, исчезла.

Отъезд Белем ранил Фелисиано в самое сердце. Каждый уголок души заполнила боль. Он страдал не только от ущемленной гордости, как большинство несчастных любовников, но и оттого, что вместе с Белем исчез и слабый луч надежды на спасение. Со дня «случая в Сакатекасе» Фелисиано не покидало ощущение, что он медленно идет ко дну. С младенческих лет он рос в уверенности, что станет важной персоной и, конечно, будет вращаться в высшем свете. А сейчас он — предпоследний человек на кухне (к счастью для него, был еще Алварес, который и занял нижнюю ступеньку), обслуживающий войско, в котором нет ни одного человека, достойного того, чтобы его на милю можно было подпустить к высшему обществу. Раньше Веласко видел таких людей лишь издалека, но сейчас вынужден был жить с ними и даже есть с ними за одним столом. Пока Белем пребывала в лагере Вильи, в жизни Фелисиано был смысл: он каждый день мылся, наряжался в лучшую одежду, поливал себя духами и верил, что лучшие времена вернутся. А сейчас, когда ее больше нет, все встало на свои места. Снова каждодневная рутина: отрубание голов баранам и курам, оскорбительные насмешки окружающих, дурацкие шуточки Алвареса (в последний раз он напустил Фелисиано в сапоги скорпионов), бесконечные переходы под палящим солнцем. Веласко стал безвестным и никому не нужным изгоем. Задумываясь над этим, он понял, что его падение — закономерный результат деградации того мира, к которому он принадлежал: мира изящного и бесполезного, которому сейчас пришел конец. Воцарялся новый порядок — его Веласко не мог и не хотел понять. Ему оставалось только сожалеть о том, что он очутился в таком ужасном, таком печальном положении.

Единственным его утешением была гильотина. Это было его детище, смысл его жизни, двигатель, дававший ему силы уже много лет. Он посвящал ей целые часы, любовно приводя в порядок пострадавшие от плохого обращения части. Смолой акации — ничего лучше найти не удалось — тщетно пытался склеить разнесенные в щепки опоры. С помощью добытого из реки камня и разбитого пополам кувшина старательно точил нож. За неимением оливкового масла смазывал уже начинавший ржаветь механизм свиным салом. Он каждый день чистил от грязи и крови желобки, по которым соскальзывал вниз нож. И гильотина действовала безотказно: ей было неважно, каков размер животного, которому следовало отрубить голову, и каков размер предмета, который предстояло разрубить. Даже стволы деревьев, с которыми не справлялся топор, легко распадались на две половины под ее ножом.

Однажды полковник Рохас и сержант Ортис стали случайными свидетелями того, как выполняют свои обязанности Алварес и Веласко. Они долго наблюдали за тем, как ловко Фелисиано и его помощник управляются с гильотиной, которая за все это время не дала ни одного сбоя: нож легко скользил вниз, рассекая все, что требовалось рассечь.

На следующий день полковник Рохас явился понаблюдать за работой бойцов бывшего «Эскадрона торреонской гильотины» в сопровождении генерала Фелипе Анхелеса. И на сей раз работа тоже была безупречной.