И что теперь? Точно, к Марку. Он вытер кровь рукавом, почувствовал запах мочи, скривился, снял и бросил куртку в мусорку по пути.

«Эконом минус» — вот какой тариф ему нужен сейчас. Таксист попался понимающий:

— Откуда такой красивый?

— Из секции.

— В секции врачей не дают?

Алекс покачал головой и застонал от шума в голове. Записал голосовое Марку.

Тот уже ждал его у подъезда. Увидев, ахнул — Алекс понял, что это только репетиция того, что ему устроит бабуля.

— Это Антон?

— Какой Антон? — Только тут он вспомнил: — Нет, конечно. Мне надо в душ.

Марк проводил его до ванной, сунул полотенце, чистую футболку и шорты.

— Полотенце можно нормальное?

— Это какое?

— Да не белое, блин. Я же измажу.

Марк исчез в глубине квартиры и вернулся расстроенный:

— У нас только белые.

— Как в кино, ага, — пробормотал Алекс.

В душе он выкрутил ледяную воду, сунул кулак в рот и заорал. Марк постучался:

— Все хорошо?

Марк всегда играл во всеобщую мамочку.

Неудивительно, что Соня только с ним и сидела.

Неудивительно, что Алекс только с ним и дружил.

— Жрать закажи. Заплачу.

Он кое-как втиснулся в футболку Марка: надпись Oslo Fjord расплющило на груди — зато почти корсет. Он чихнул и застонал от боли в ребрах. Оглядел ванную и поморщился: вот же оно. На сушильной машинке стояла баночка с коричными палочками.

У Марка пахло хорошо, у Марка пахло кофе и апельсинами. Алекс знал, что утром в выходные у них была традиция: пока мать готовила завтрак, отец давил апельсины и грейпфруты ручной соковыжималкой. Комбайн не признавал — не то, надо было руками, пусть и полчаса. Пару раз Алекс попадал на эту церемонию — и участвовал сам, и как будто становился частью этой кухни, где было место и кофемашине, и соковыжималке, и чужому мальчику, у которого не было ни такой кухни, ни такой красивой молодой мамы, ни такого подтянутого дружелюбного отца.

Алекс любил приходить к Марку — и не любил, потому что сразу вспоминал свой дом, в котором пахло лекарствами, ветошью, старостью, и так пахло как будто бы уже от него самого. Он помнил, как на даче мама Марка вежливо предложила постирать его вещи, а когда он отказался, она все равно постирала, потом добавив: прости, Леша, я все не могла понять, откуда так пахнет — бабушкой.

Смердит — было где-то слово. Некрасивое, противное. Вот и от Алекса смердело. Он засунул одежду в стирку и выставил максимальную температуру.

Марк ждал его на кухне:

— Кофе хочешь?

— Давай.

Он стал перебирать капсулы: американо, капучино, лунго, флэт уайт…

— Марк, просто кофе. Главное, без корицы.

— Да помню я, — Марк оглядел его и вздохнул. — Ты как из подворотни.

— Что за слово такое дедовское. Никто не говорит «из подворотни».

— Я говорю.

— Потому что ты дед.

— Инсайд?

— Нет, Марк, просто дед. — Потом, подумав, добавил: — Ну ладно, не дед, а дедушка.

Марк поставил перед ним кружку: на золотом фоне женщина, обернутая в лоскутное одеяло, прижимается к мужчине, а тот держит на руках младенца. Алексу нравилась эта картина — еще одна часть того мира, которому он был чужд, — и он даже представлял, что когда-нибудь у него будет такая женщина, которая будет его любить, и такой ребенок, которого, конечно, любить будет он (иначе зачем оно все?), и он будет так же лежать с ними ранним утром выходного дня, а потом вставать и, пока они нежатся в постели, давить сок для завтрака. Он как-то даже поискал по описанию — нашел и сразу забыл имя художника, что-то короткое, немецкое.

— А если серьезно? Что случилось? Это Антон?

— Нет, конечно.

Он вспомнил, как Антон не отбивался, только прикрывал себя от ударов — как-то смиренно, как-то даже… привычно? «Только не говорите отцу», — он ведь упрашивал.

Алекс припомнил дядьку, который заявился тогда в актовый зал, — небольшого роста, даже меньше Марка, но при этом крепкий мужик с ловкими движениями. Антон был выше его на голову, если не на две. И все-таки?

Алекс отогнал непрошеные мысли.

— Так кто это?

— Просто уроды какие-то.

— Пьер?

— Марк, а тебе зачем?

— Ты мой друг, — он просто пожал плечами и уселся рядом. Марк мялся, вздыхал, и только сейчас Алекс понял, что дело не в нем.

— А чего Сони сегодня не было?

Попал. Марк поежился:

— Я писал, она не ответила.

— Поссорились?

— Можно и так сказать, — снова вздохнул. — Я все испортил.

Он не стал продолжать, а Алекс не стал выспрашивать. Он размешивал сахар в кофе и вспоминал, как испортил все сам.