Скоро Военторг занял круговую оборону дворца и его пристроек, а наиболее ценные вещи из небедного ханского жилища профессионально изъяли и отвезли на основные склады Военторга, пряча добычу в десятках телег. Сделали так, будто золота, серебра и богатых ковров и не было вовсе во дворце.

Особенно ценным призом стали ханские конюшни. Более четырёх сотен великолепных аргамаков, арабских жеребцов, как это ни странно, но и орловских рысаков — этих коней, если продать, выйдет более ста тысяч рублей. Впрочем, подсчитывать результативность Военторга придётся сильно позже. Всё только начинается.

Перед закатом Дербент заполыхал. Кто начал поджигать строения — не понятно. Город был отдан во власть солдатни, и найти адекватных офицеров, чтобы начать тушение разгорающихся зданий, оказалось невозможным. Не был бы город больше каменным, так пожар бы полностью охватил Дербент.

Суворов мог бы навести порядок, но не хотел. Вероломное предательство Шейха Али-хана должно иметь наказание такое, чтобы весь Кавказ понял силу России. Александр Васильевич уже начал понимать специфику региона и даже стал разрабатывать план по собранию видных представителей горских народов аварского ханства, кубинского и других региональных игроков. Ну, а для того, чтобы кавказские элиты решили разговаривать, нужно показать силу и жестокость.

— Ох, и ушлый ты, братец, — смеялся Суворов после того, как Ложкарь, привирая, рассказал о своих успехах. — Не стану я у тебя забирать твой хлеб. Но и платы не получишь за геройства свои. Небось, из дворца хана много добра взял себе. Я тут пожить собрался, так доброго ковра не нашёл, кабы постелить себе.

Захар Иванович был человеком с понятием, не забыл о том, что нужно умаслить фельдмаршала. Три лучших коня, два ковра, великолепную в эстетическом отношении саблю и не только — всё это было благосклонно принято русским командующим.

А потом два дня Военторг работал без сна и отдыха. В городе оказалось мало вина, а еда для многих офицеров была слишком непривычной. Потому одни склады Военторга пустели, а другие напротив, наполнялись всяко-разным добром. Так что скоро были отправлены первые обозы в Моздок и дальше на север Российской империи.

Все опасались того, что Ага Мухаммед-хан бросится к Дербенту, но разведка сообщала, что персидский шах не спешит вступать в противостояние с прославленным Суворовым, а показательное наказание дербентского хана остудило многие горячие головы.

Глава 18

Петербург

4 ноября 1796 года

Медный всадник, смотрящий в сторону Швеции, не мог взглянуть на набережную Невы. Такое было невозможно, так как создатели величественного памятника посчитали, что главным направлением, куда устремится взгляд Петра Великого, будет сторона, где проживал главный враг русского государя, Карл XII. Но призрак Петра Алексеевича, который, несомненно, живёт в скульптуре на большом камне, не мог не заметить, как три кареты с сидящими внутри вельможами Российской империи двигались в сторону английских торговых представительств. Набережную между Галерной верфью Петербурга и Медным Всадником облюбовали англичане, потому не вызывало сомнений, куда именно направились три экипажа.

Рассекая промёрзлый ветер, по Береговой Нижней набережной улице, позже названной Английской набережной, стуча колесами по булыжной мостовой, чуть припорошённой снегом, в один из домов ехали канцлер Российской империи Александр Андреевич Безбородко и Александр Романович Воронцов, ныне, с воцарением Павла Петровича, оказавшийся не у дел. Третьим человеком был Никита Петрович Панин. Он только что получил чин генерал-майора, был обласкан государем, однако, на деле не стал верным соратником императора. Панин уже после Рождества отбывал в Берлин послом, при этом имел тайное поручение от государя-императора, о котором знать должны только три человека: собственно, сам Панин, государь, ну, и Ростопчин Фёдор Васильевич, возглавивший коллегию Иностранных дел. Суть тайного поручения заключалась в том, чтобы ещё крайне молодой для больших назначений Никита Петрович Панин искал сближения с Францией. Делал это тайно, без какой-либо огласки. Собирался ли Панин, будучи ярым англофилом, исполнять волю государя? Нет, никоем образом. При этом самовлюблённый молодой мужчина понимал, что даже самые близкие друзья не могут знать ни о поручении императора, ни тем более о том, что Панин будет оное фраппировать. Крайне опасна такая игра, чтобы делиться её подробностями будь с кем.

— Я рад, господа, что вы решили разделить со мной этот вечер, — приветствовал своих гостей английский полномочный посол в Российской империи Чарлз Уитворт.

— Замечу сэр, что канцлеру великой империи невместно ехать на встречу в дом английского купца, словно заговорщик. Это мой последний таковой выезд, — сказал Безбородко.

Александр Андреевич Безбородко чувствовал себя неважно, но силился не показывать этого в обществе. Для болезненного мужчины не проходили бесследно метаморфозы петербургской погоды, когда утром зима, и сыплет снег, днём позднеосенний ветер с ледяным дождем, вечером вновь зима. В таких условиях даже в тёплом доме приходилось тяжко. У графа болели суставы, ломило кости, и всё чаще случались расстройства кишечника. А тут непредвиденные поездки, благо, не сильно дальние.

Встреча английского посла с самыми ярыми русскими англофилами происходила в доме одного из английских купцов. Дом богатый, пусть и не большой, но он вполне соответствовал статусу прибывших мужчин. Впрочем, убранство интерьеров здания было не заслугой купца, сам Уитворт приложил к этому делу свою руку. Как сказали бы в будущем: это была конспиративная квартира.

— Прошу простить меня, граф, я понимаю, сколь много хлопот у канцлера, но и у моего короля есть вопросы. Есть они и у премьер-министра сэра Уильяма Питта, — Уитворт не особо проникся требовательным тоном канцлера Безбородко.