Киллиан часто пинает его, чтобы он заткнулся, а Джереми шепчет или говорит с ним спокойно, чтобы он перестал привлекать внимание или сдержал свои печально известные вспышки насилия.

Он не показывает им ту версию, которую показывает мне. Он всегда улыбается, ухмыляется и является лучиком солнца, как будто одно мое присутствие делает его счастливым.

Эта часть не дает мне покоя. Почему он должен быть счастлив со мной, если я сам себя не выношу большую часть времени?

Как бы часто я ни задавал этот вопрос, я не могу найти на него ответа.

Тем не менее, я наслаждаюсь всем, что получаю, даже если это больно.

Даже если каждый день мне хочется смотреть, как кровь бесконечно вытекает из моего запястья.

Сегодня один из таких дней. Я не пошел вчера в пентхаус Николая и чувствую себя так, словно дышу через соломинку.

Я смотрю на свою картину и испытываю желание опрокинуть ее и сжечь. Идеальный силуэт горы и озера, над которым я работал неделями, кажется фальшивым, полностью противоречащим тому, что на самом деле хотят создать мои пальцы. Я создал много картин, в существовании которых не хочу признаваться, но над этим идеально ухоженным пейзажем работать было чертовски трудно.

Мама сказала, что, возможно, это потому, что я не сосредоточен, но она не знает, что я не мог быть более сосредоточенным. Просто все как-то неправильно.

Рисование пейзажей было моей опорой на протяжении многих лет. Мой способ избежать создания чего-либо с глазами. Но это больше не работает.

Если уж на то пошло, я начинаю видеть их в том же свете, что и Лэн. Жалкие. Посредственные. Неоригинальные. Скучные.

Скучные.

Чертовски скучные.

Я достаю телефон и смотрю на сообщение, которое отправил Николаю сегодня, потому что он не присоединился ко мне на утренней пробежке.

В первый раз, когда он не пришел — в день той ссоры, — я почувствовал такую глубокую пустоту, что не знал, как ее объяснить. На следующий день эта пустота стала еще больше, и я не обращал на нее внимания.

Однако сегодня мне было трудно дышать. Этот придурок своими бесконечными вопросами и бесстыдным флиртом оставил след в каждом уголке нашего бегового пути, так что я не могу пройти мимо, не почувствовав его тени.

Почему он взял это в привычку, если не собирался ее придерживаться?

Поэтому я отправил ему сообщение.

Брэн: Выспался?

Николай: Нет.

Брэн: Тогда почему не пришел?

Николай: Скучал по мне?

Брэн: Мечтай.

Он прочитал, но не ответил. Каков дерзкий ублюдок.

Брэн: Ты меня игнорируешь?

Николай: Не очень-то приятно, когда с тобой меняются ролями, да? И, отвечая на твой вопрос, я позаимствовал страницу из «Словаря Ублюдка Брэндона» и решил к черту не приходить. Точно так же, как ты бросил меня вчера вечером.

Брэн: Мы не договаривались, что я буду приходить каждую ночь.

Николай: Тогда приходи каждую ночь. Так же, как я бегаю с тобой каждый день.

Брэн: Не могу. Ты же знаешь.

Николай: Я ничего не знаю.

Брэн: Ты просто смешон.

Николай: Я? Смешон? Иисус, блять, Христос. Ты видел свое лицемерное лицо в зеркале в последнее время?

Видел. Каждый день. Мне приходится заставлять себя держаться подальше от него, чтобы не увидеть эту чертову черную дыру одиночества. И от того, что он говорит об этом, мне не становится легче в этой чертовой ситуации.

Дыши.

Дыши, блять.

Брэн: Это бесполезно. Давай прекратим разговор.

Николай: А-а-а, и вот ты возвращаешься к своему любимому хобби. Убегаешь, малыш. Ты чемпион по этой ерунде.

Знаешь что? К черту все это. Если ты не чувствуешь необходимости приходить ко мне каждый вечер, то и мне не нужно видеться с тобой каждое утро. И вообще, не показывай мне сегодня свое гребаное лицо.