Она проснулась почти на рассвете, от того, что собаки заливались яростным лаем. «Волки», мелькнула у неё первая мысль, и тут же исчезла. Волков в станице не видели давно, лет этак с двадцать, а то и более. И ночи проходили довольно спокойно, война, бушевавшая по всей стране, как-то обошла станицу стороной, разве что порой налетал разъезд красных, иногда проходили пьяной оравой «зеленые», сметая подчистую припасы, кур и гусей . Но чаще наезжали белые, да свои же казаки, прибиравшие к своим рукам то, что еще оставалось на базах и в сараях, не разоряя, впрочем, хозяйства до конца.

И все же, по сравнению со всей областью Всевеликого войска Донского, жаловаться на жизнь было бы грехом. Редкие наезды, опустошавшие кладовые и курятники, почти что не мешали течению жизни, и только в последний год стало тяжелее, уже меньше улыбались станичники при встрече с друг другом, реже слышался смех, и все чаще то тут, то там, раздавался истошный крик и плач по убитому. По Светлореченсокй станице все чаще теперь тянулись похоронные процессии, и люди смотрели друг на друга со смешанными чувствами. Все чаще станичники устраивали пьянки со стрельбой и разгулами. Все реже поминали Бога, и все чаще костерили всех и вся.

Но последнюю неделю было на удивление тихо. Воспользовавшись этим, отец и мать Наталии уехали к куму, дабы разжиться городскими товарами, если повезет, а заодно узнать каких-нибудь новостей. Новости доходили Светлореченской крайне редко, в основном через тех, кто изредка отваживался выбраться в город, а в последнее время новости дополнились пугающими слухами о том, что вот-вот красные ворвутся в станицы. Но привыкшие к относительно спокойной жизни станичники боялись не особенно, потому-то и была сегодня Наталия одна в доме, что, впрочем, ее нисколько не пугало. Движимая скорее любопытством, нежели страхом, Наталия резво сунула ноги в чирики, и вышла во двор, попутно окинув взглядом двор. На первый взгляд все находилось на своих местах, слышалось сонное мычание коров, блеянье овец, да кудахтанье чудом оставшихся от последнего наскока сотни Уфимцева кур. А вот возле сарая с сеном собаки неистово продолжали лаять, порой чуть ли не навзрыд. Было непохоже, чтобы там был кто-то чужой, но, поскольку бережёного Бог бережёт, то Наталия вооружилась здоровенной палкой, и, осторожно ступая, подошла к сараю и отогнала собак.

– Цыть, окаянные, всех переполошили! Пошли, пошли отседова!

Недовольно повизгивая, собаки начали отступать от сарая, время от времени взлаивая. Наталия выждала ещё немного и приоткрыла дверь. Несмотря на яркую лунную ночь, в сарае почти ничего не было видно. Но когда глаза привыкли к сумраку, она увидела на охапке сена лежавшего ничком человека.

– Эй, ты кто? – тихонько сказала Наталия. Но человек ничего не ответил, продолжал лежать совершенно неподвижно.

– Умер ты, что ли? – прошептала растерянно Наталия и крадучись приблизилась к лежавшему. Теперь, когда глаза полностью привыкли к темноте, она уже могла рассмотреть, что человек лежал на спине, слегка раскинув руки и неровно, хрипло, дышал. Человек был бос, шинель его была грязная, рваная, со следами не то грязи, не то какой-то темной жидкости. Рядом с ним лежала смятая фуражка, с красной звездой на околыше.

«Красный! Значит не сон то был, что стрельба была ночью, не снилось ей это», отшатнулась от него Наталия и поспешила к выходу. «Надо отцу будет сказать, когда приедет с Титовки, а он уж пущай сам решит, что с энтим красным делать», подумала она. «Отвезти ли его в город, или же свои сами с ним разберутся». И тут же остановилась, поскольку вспомнила, как пару недель назад станичники порубили пленных красноармейцев, просто так, для куража, с лютой и слепой ненавистью и злобой. Сердце невольно захолонуло страхом и жалостью.

Немного подумав, она снова подошла к лежавшему и нагнулась. Человек все так же неподвижно лежал, полуоткрытые глаза его невидяще смотрели на Наталию. Дыхание его то прерывалось, то судорожно ускорялось. Лицо его, поначалу показавшееся лицом пожилого человека, было совсем юным, несмотря даже на недельную небритость и гримасу боли. «Молоденький какой», подумала Наталия, и легко прикоснулась рукой к щеке. Человек застонал и судорожно дернулся. От этого шинель с правого бока сползла, обнажив давно не стираную гимнастерку, на которой расплылось темное пятно. «Ранен», поняла Наталия и побежала в дом. Там, недалеко от божницы, в старом бабкином сундуке лежали разные старые вещи, в том числе исподнее и рубахи, и недолго думая, она схватила парочку рубах, зачерпнула ковшом с чугунка, стоявшего на печи, еще горячей воды и вернулась в сарай.

Она никогда не перевязывала раны, и потому боялась даже глядеть, когда отрывала подол гимнастерки, пытаясь не слушать стоны раненого. Наконец, ей это удалось, и ее взору предстала рана, на удивление совсем небольшая, всего лишь дырочка, из которой, однако, продолжала слабо сочиться кровь. Решившись, Наталия оторвала кусок рукава от рубахи, и смочив её водой, стала осторожно обмывать края раны. Человек застонал снова, на этот раз громко, и открыл глаза. Воспаленные губы что-то прошептали, но Наталия ничего не поняла.

– Лежи спокойно, скаженный, - сказала она ему. –Опосля скажешь чего тебе надо. А пока дай перевяжу тебя, а то истечешь кровью, словно порося на бойне. Да лежи ты, кому говорю!

Раненный слабо улыбнулся и утвердительно кивнул, стиснув зубы. Наталия же настойчиво продолжала стирать лоскутом кровь. Затем, взглянув ему в глаза, спросила:

– Очень больно?

Раненный в ответ утвердительно кивнул головой. Его лицо, и без того бледное, теперь казалось белее снега, и Наталия почему-то опять испугалась: уж не вурдалак ли какой? И чтобы отогнать страх, сказала быстро, горячо: