– Прости меня.

– Бог простит. Сам-то ты как жил? Я смотрю, в большие люди вышел, три звезды на погонах носишь. Женился, небось, после той войны? Детишки есть?

– Была семья. Жена, двое детей. Но в сорок первом, в первый же день войны погибла. Под бомбы попали. А я вот уцелел, поскольку в тот день в штабе на дежурстве был. Мне вот повезло, а они...Сказывают. что от дома вообще ничего не осталось, одни обломки обгорелые, и ничего более.

– Прости меня, старую бабу, что раны твои разбередила.

И замолчав, она подошла к Андрею. Ее руки обвили его шею и она, прижавшись к его груди, снова заплакала. Он неловко обнял ее в ответ и они долго стояли так, прижавшись друг к другу. Наконец, Наталия встрепенулась, и побежала за занавеску.

– Надолго ты сюда? По делам, что ли? Али ишо по какой надобности?

– Два дня еще есть. А дел никаких нет. К тебе я приехал. Я же тогда ушел ни единого спасибо не сказав. Не смог я тогда сказать тебе, что ухожу, понимал, что ежели хоть слово тебе скажу, то удержишь меня, и не уйти мне бы от тебя.

– А нужно ли было сейчас приезжать? Столько лет прошло, да и не за что спасибо говорить. За шапку старую, да шаль бабкину?

– А хотя бы. Они мне, можно сказать, жизнь спасли. Я же верст двадцать по степи шел, при каждом шорохе в снег прятался, так что, ежели бы не шапка да шаль, то замерз бы.

– Ну хай так будет. Я тут быстро сейчас приготовлю что-нибудь, голодный небось, как волк. Я ведь помню, как ты тогда ел, словно неделю не кормленный. Вот только у меня окромя картошки да огурцов, ничего нет. Все немец отобрал.

– А я и теперь так ем, - засмеялся Андрей.
– А насчет еды не печалься, я тут кое-что привез тебе.

И Андрей стал выкладывать на стол банки тушенки, пакет крупы, концентраты, сахар, завернутое в вощёную бумагу сало, и под конец бутылку водки. Отдельно положил два куска мыла и платок, купленный им недавно в военторге.

Наталия тем временем вышла из-за занавески, похорошевшая и в нарядной одежде. Не глядя на стол, она подошла к Андрею и сказала:

– Если в тот раз не сумела удержать, то в этот никуда не отпущу, и никому более не отдам.

– Война, Наташа, не позволит.

– Да будь она проклята, эта война. Никак вы не навоюетесь.

– Сейчас другая война идет. Тут иначе все.

– Да знаю я, - выкрикнула Наталия и присела за стол.

– Ты только жив останься. Ну сколько мне можно тебя терять? Тогда ушел, и словно в воду канул, аж на двадцать лет с гаком. Так и теперь снова также уйти хочешь?

– Теперь точно вернусь к тебе. Война уже к концу идет. К границам нашим вышли, еще несколько месяцев – и всему конец.

– Так за эти месяцы сколько вас ещё поляжет?

– Не бойся за меня, я теперь временно бессмертный буду. Ей-богу, только так.

Наталия засмеялась, после чего взяла разложенные на столе богатства, и пошла к печке. Скоро там что-то заскворчало, потянуло приятным аппетитным запахом. Андрею стало скучно сидеть, и он, отдернув занавеску, тоже пошел к печи. Наталия стояла возле печи, ловко орудуя сковородкой и кастрюлькой. Андрей вспомнил вдруг, как эти загрубевшие пальцы когда-то бинтовали его, молодого, безусого парня, после боя приползшего в эту станицу и спрятавшегося в сарае с сеном, и он в каком-то порыве схватил ее руку и стал целовать пальцы, горячо и страстно.

Через полчаса они сидели за столом, и Наталия с любовью смотрела, как он ест, а он, обжигаясь, улыбался, и пытался что-то говорить. Но Наталия жестом останавливала его и продолжала смотреть, словно запоминая его.

Утром они сходили в сельсовет, где председатель, хмурый пожилой мужчина с протезом вместо левой руки, написал справку о том, что они вступили в законный брак. Через два дня он уехал, пообещав писать как можно чаще. И действительно, письма приходили к ней почти каждую неделю. А порой и два письма. Он писал о том, как целыми днями отсиживается в штабе, пишет скучные, но важные бумаги. А Наталия понимала, что он обманывает его, что на самом деле Андрей также ходит в атаки, также стреляет наравне с бойцами, а все эти слова о сидении в штабе - на самом деле только для того, чтобы успокоить ее. В ответ она писала ему, как идут дела в колхозе, что она договорилась о ремонте хаты после окончания войны, что с госпиталей стали приходить некоторые станичники, правда, кто без руки, кто без ноги, но иные и целыми возвращаться стали, и что она его ждет. В последнем письме она написала ему, что у них будет ребенок, и спрашивала, как бы он хотел назвать сына или дочь.

А в апреле сорок пятого ей пришло письмо, в котором командование части сообщало, что ее муж погиб смертью храбрых, когда вместе с несколькими офицерами полка, попал в засаду в маленьком немецком городке. Вместе с письмом ей переслали личные вещи, несколько фотокарточек, и неоконченное письмо, где Андрей писал о том, что уже подписан приказ о его откомандировании в Ростов, откуда он надеялся уже забрать ее к себе.

На одной из карточек Андрей был совсем молодой, точно такой, каким она его увидела в первый раз, разве что виднелась легкая седина на висках. Эту карточку Наталия прикрепила рядом с иконами, и каждый раз, отбивая поклоны, она думала о нем. «Странная жизнь сложилась у меня,» думала она, «ведь если сложить все время, что я его видела и знала, то и недели не наберется. А на деле все так, словно бы всю жизнь его знаю. Будто бы вместе прожили жизнь, счастливую и долгую. Даже сейчас его чувствую, как будто стоит рядом, улыбается и держит меня за плечи. А может так оно и есть?» и Наталия посмотрела на свой круглый живот, в котором жила не только ее жизнь, но и жизнь ее мужа.