– Ну что ты молчишь, Федор Петрович? Или устал с дороги? Ничего, сейчас приедем домой, выпьем горилочки, закусим, помянем наших родственников, треклятыми коммуняками замученных…

Дмитрий не договорил, подхватил чемодан и направился к выходу с перрона. Федор пошел вслед за ним, все так же молча, и также молча сел в машину. Но Дмитрий словно и не замечал этого. Всю дорогу он рассказывал Федору, как они почти всем селом собирали пожертвования на памятник, как им помогали ветераны из УНСО, о трудностях поиска родственников погибших земляков. Федор слушал в пол-уха, вежливо кивал в ответ, когда Дмитрий оборачивался к нему, чтобы особенно подчеркнуть важность рассказываемого, однако, всеми мыслями он был в прошлом. И чем ближе они подъезжали к селу, тем острее становились воспоминания, и теперь он уже понимал, что не приехать сюда он просто не мог. И вообще, ему следовало приехать сюда еще раньше, а не ждать официального приглашения. То, что лежало нетронутым и спящим внутри его памяти, вдруг вспыхнуло и заиграло яркими красками, и прежде чем за поворотом показывалось дерево или дом, он уже знал, что там будет. А когда за очередным поворотом показался его дом, он судорожно вздохнул и враз осевшим голосом попросил Дмитрия остановиться. Тот понимающе кивнул и подъехал к самому крыльцу. Федор вышел из машины, и слегка запинающимися шагами подошел к плетню и погладил его. В ушах раздался голос отца, зазвенел смех матери, и будучи не в силах сдержаться, Федор опустился на колени и заплакал.

Постепенно он успокоился, вытер глаза и сел в машине. На душе стало намного легче, и он впервые за этот день виновато улыбнулся:

– Вот ведь оно как бывает…

– Понимаю, - откликнулся Дмитрий.
– Как-никак, а это твой дом.

Только теперь Федор осознал, насколько он был виноват, что приехал сюда впервые за столько лет, начиная с того проклятого тридцать седьмого года, когда его мать была вынуждена уехать из села, захватив с собой его и младшую сестренку. В его голове ожили воспоминания давно позабытого детства, он четко осознал, что все эти годы он сознательно загонял их в глубь сознания, пытался вытравить их из своей памяти, чтобы не бередить свою душу. И осознание своей вины все сильнее жгло его душу. Ему снова захотелось заплакать, как это случилось возле родного дома, но слезы почему-то не шли, и он, тяжело и надрывно вздохнув, вполголоса выругался, сам не зная на кого.

– Ну, вот мы и приехали. – раздался голос Дмитрия и Федор с облегчением вынырнул из тягостных дум своих.

Зайдя в хату, он почувствовал, что наконец-то он очутился дома, как ни странно это могло бы показаться. Может, это сказалась долгая и утомительная дорога, а может он действительно приехал домой, после долгих лет ссылки. Да, именно ссылки, поскольку, не смотря на довольно благополучную жизнь после их отъезда из родного села, иначе как ссылкой их жизнь назвать было нельзя.

После шумного застолья ему постелили в главной комнате и лежа на кровати, Федор долго ворочался, прежде чем уснуть.

Утром следующего дня они отправились на центральную площадь, где под звуки оркестра и переливчатый горох речей, покрывающее памятник покрывало слетело, и взору Федора предстала изваянная из черного гранита плита, где под славным трезубцем золотыми буквами были выбиты имена сельчан, погибших в годы репрессий. С нескрываемой гордостью он прочел и имя своего отца, которое шло третьим в списке. Он даже невольно прослезился, машинально отметив про себя, что стал слишком сентиментальным за последние два дня. Но, украдкой оглядевшись вокруг, он заметил, что большинство окружавших его людей не скрывали своих слез. Стайка детишек возложила к основанию памятника цветы и наступила торжественная тишина. Она была настолько ощутимой, что казалось, само время остановилось и вот-вот покатится вспять. Пауза явно затягивалась, и собравшиеся начали неловко переминаться с ноги на ногу, совсем не зная, как и что делать дальше. Тишину нарушил зрелый мужчина в дорогом пальто, который сдернув с головы шапку, подошел к памятнику и хорошо поставленным голосом произнес длинный монолог, в котором яростно проклял проклятых москалей и их большевистских прихвостней, которые в годы сталинской диктатуры убивали лучших представителей украинского народа. Вслед за ним выступили еще два или три человека, приехавших на это знаменательное событие и митинг был закрыт. Люди начали постепенно расходиться, на площади послышался приглушенный смех, тут и там пошли разговоры, и жизнь начала входить в привычную колею.

– Ну, вот и свершилось! – растроганно прошептал рядом стоящий Дмитрий. Федор искоса взглянул на него, и отчего-то поморщился, словно почувствовав какую-то фальшь. А Дмитрий, ничего не замечая, восторженно продолжал смотреть на памятник, словно завороженный. И только когда на площади не осталось почти никого, он надел шапку, и они отправились обратно.

– Что теперь думаешь делать? – спросил Дмитрий самым обыденным голосом, как будто бы переключившись на очередной канал. Федор неопределенно пожал плечами, поскольку и сам не знал, что делать дальше. Оставаться в селе ему почему-то больше не хотелось, но и уехать сразу же, было бы не совсем прилично. Поэтому, он невнятно выдавил из себя нечто сумбурное, словно пытаясь оправдаться перед Дмитрием и самим собой.

– Понимаю, дом есть дом. Но, по крайней мере, память отца своего освятил, теперь знать будешь, что не забыто ничто и никто.

Сборы в обратную дорогу были недолгими, и само собой, не обошлось без очередного застолья, песен, торжественных речей и приглашений приехать на следующий год уже вместе с детьми и женой.

Обратно в город Дмитрий повез его по другой дороге, обещая показать нечто интересное. И когда они выехали из села, он хитро подмигнул Федору и указав рукой на какой-то хлам, сказал:

– Видишь, вон там посреди всякой рухляди бетонюка валяется? Не хочешь посмотреть?

– Ну и что там такого интересного может быть?

– Пошли-пошли, не пожалеешь.

И Дмитрий почти силком потащил Федора за собой.

– А с того, что сюда, на эту свалку, мы памятник большевистским палачам утащили. Сейчас сам увидишь. И на памятнике этом, между прочим, имя Столярова выбито. А если ты не знаешь, то именно он твоего отца да моего дядьку порешил, это он сгубил столько невинных душ, что от одной этой мысли страшно становится.

И он показал на бетонную стелу, которая сломанной стрелой лежала посреди ржавых банок, полусгнивших листьев и осколков бутылок. На некоторых местах стелы были написаны матерные слова, а на верхушке была даже намалевана свастика.

– Зато теперь именно тут, в помойной гнили, его имени самое место.

При этих словах он пнул памятник сапогом и бешено сплюнул. После чего расстегнул ширинку и начал мочиться на памятник, злобно ухмыляясь. Федор невольно отвернулся, но ничего не сказал.