Сергей Александрович вспомнил, как в первые дни Октябрьского переворота он был арестован чекистами по подозрению в участии антибольшевистского подполья. Через неделю его выпустили под честное слово, а почти все его сослуживцы, в том числе двоюродный брат и дядя были расстреляны. Сергей Александрович уехал в Прибалтику, имея на руках малолетнюю дочь и больную жену. Именно там он встретил Петра Николаевича Краснова, который впоследствии активно сотрудничал с германскими властями, и даже создал казачий корпус, который принимал самое активное участие в антипартизанской борьбе и карательных операциях. И это Краснов помог ему эмигрировать во Францию, где больная жена могла бы пройти курс лечения от чахотки. В самом начале 1942 года, почти сразу же после смерти жены, Краснов отыскал его в небольшом захолустном городке на севере Франции и предложил ему вступить в казачий корпус, обещая ему самый высокий чин. Но Сергей Александрович отказался, пояснив, что никто из династии Лоскутовых не поступал на службу врагов Отечества. Петр Николаевич был явно недоволен, но к удивлению Сергея Александровича никаких последствий его отказ не имел. Вероятно, Краснов сумел убедить оккупационные власти в лояльности Сергея Александровича, памятуя о прежних заслугах последнего на воинской службе в пору Первой Мировой Войны. Во всяком случае, именно так считал Сергей Александрович, более или менее хорошо знавший Краснова в те годы.

Горестные думы вдруг были прерваны торопливым стуком в дверь. Время близилось к полночи и в городе действовал комендантский час. В такую пору могли прийти только немцы, но они бы не стали церемониться и долбили бы своими кулаками, настырно и нагло. А сейчас стук был торопливым, но приглушенный, словно человек, стоявший за дверью боялся, что его обнаружат. Сергей Александрович подошел к двери и спросил:

– Кто там?

– Помогите, ради Бога!
– произнесли за дверью на ломаном французском. “Иностранец”, понял Сергей Александрович и приоткрыл дверь. При неярком свете керосиновой лампы он увидел перед собой пожилого человека, примерно его лет, запыхавшегося и явно встревоженно взволнованного.

– Помогите-, повторил незнакомец, и Сергей Александрович не колеблясь приоткрыл дверь. Незнакомец вошел и присел возле двери. Что-то смутно знакомое было в его облике, но времени на расспросы явно не было и потому Сергей Александрович просто предложил ночному гостю следовать за ним. Отдавший много лет ратному делу, он осознавал, что незваный гость не был другом гитлеровской машины. И пусть Сергей Александрович не принимал абсолютно никакого участия в какой-бы то ни было борьбе против германского фашизма, он, тем не менее, без колебаний решил помочь незнакомцу. Так же молча он провел гостя к лесенке в подвал и сказал:

– Идите туда и будьте спокойны.

– Merci bien!
– ответил незнакомец, и быстро юркнул внутрь подвальчика. И снова что-то смутное и тревожное промелькнуло в голове Сергея Александровича. Что-то далекое и почти забытое забрезжило в сумерках памяти. Голос незнакомца был знаком ему явно хорошо, он знал этого человека и, как подсказывала ему память, при весьма неприятных обстоятельствах. Сергей Александрович напряг память и вдруг вспомнил — этот человек был никто иной, как большевистский комиссар, который взял с него честное слово не воевать против советской власти, и как он впоследствии узнал, принял личное участие в расстреле его двоюродного брата и дяди. А ведь брату не исполнилось и восемнадцати лет! Волна ненависти и гнева захлестнула его с головы до пят. Как! Этот человек осмелился прийти в его дом, в дом тех людей, чьих родственников он лично казнил без суда и следствия! Порыв бешенства, который охватил все его существо, был прерван настойчивым и резким стуком в дверь. “Немцы”, догадался Сергей Александрович и в бессильной ярости открыл дверь. Почти немедленно в комнату ворвались несколько гестаповцев во главе с офицером.

– Господин Лоскутов?
– спросил офицер.

Сергей Александрович молча кивнул и вопросительно посмотрел офицеру в глаза.

– Скажите, в ваш дом никто не приходил? Опасный русский бандит только что скрылся от нас и мы подозреваем, что он находится в одном из близлежащих домов.

”Бандит он и есть бандит”, промелькнуло в голове Сергей Александровича и он молча кивнул на дверь подвальчика. Гестаповцы рванулись туда словно стая гончих собак и буквально через несколько секунд выволокли оттуда ночного гостя и стали его избивать. Сергей Александрович отвернулся, поскольку это зрелище не могло помочь ему утешить себя мыслью о неминуемой, хотя и запоздалой расплате, за смерть своих родственников.

Насытившись избиением, гестаповцы бесцеремонно подняли пленника на ноги и пинками погнали на улицу. Перед самым выходом тот обернулся, посмотрел Сергею Александровичу в глаза и презрительно улыбнулся окровавленным ртом...

Спустя два дня Сергей Александрович был вызван в гестапо, где давешний офицер, холодно глядя ему в глаза, объявил, что его дочь была этой ночью повешена за связь с красными. Все необходимые доказательства были найдены у арестованного в доме Сергея Александровича ночного гостя. И понимая боль утраты, от лица германского оккупационного командования, он приносит ему благодарность за помощь в поимке опаснейшего преступника. Сергей Александрович схватился за грудь, пошатнулся и заплетающимися ногами вышел из комнаты. Вокруг слышался веселый смех, по коридору носились молодые и шумные сотрудники гестапо, где-то стрекотала пишущая машинка, но он ничего не слышал и ничего не замечал. И только где-то в глубине души нарастала пустота, заполнить которую могла бы только смерть...

>

Про зонтик и пять рублей

Вечер удался. Было все, или почти все, чего только могла пожелать душа – хорошая компания, красивый стол, легкая ненавязчивая музыка и, конечно же, полное отсутствие особей мужеска пола, которые просто не могут понять, что их общество не всегда желательно, особенно в такой день. Нет, это был не праздник и не чей-то день рождения, или еще какое-нибудь выдающееся событие, поскольку в таком случае присутствие парочки мужчин стало бы просто-напросто насущной необходимостью. А сегодня… сегодня день женщин, и потому на душе у Маринки было особенно тепло и радостно. И что из того, что не было ни одного маломальского повода сходить в гости к лучшей подруге ? Да и вообще, разве столь необходимо наличие чего-то такого, чтобы посидеть в приличном заведении, или у где-нибудь на природе, или, как уже было сказано, у подруги. живем-то всего один раз, а значит надо пользоваться первой же возможностью и брать от жизни то, что можно взять. Вот так-то, дорогие дамы и господа, ничего не поделаешь и с этим не поспоришь, хотя…не об этом речь, а…впрочем, лучше вернуться, а то можно пропустить самое интересное. Итак, хотя пролог и несколько затянулся, тем не менее, мы не опоздали, поскольку Маринка только-только подошла к остановке и принялась ловить машину. А почему бы нет ? Если вечер был столь прекрасен, то почему бы и не побаловать себя поездкой на машине ? Чем тащиться в душный июльский вечер в битком набитом транспорте, уж лучше прокатиться, да с ветерком, для полного, так сказать, решпекта и удовольствия. Но словно в отместку за что-то, а может в виде компенсации, согласно пресловутому закону подлости, все машины, словно сговорившись, проносились мимо, не обращая ни малейшего внимания на поднятую руку. В душе было шевельнулась легкая обида, но Маринка весело и беззаботно рассмеялась и облачко печали и раздражения мгновенно растаяло в звуках смеха, словно его и не было. Уж слишком хорош был вечер, чтобы такие мелочи могли его испортить. К тому же торопиться было некуда. Другое дело, если бы дома ждали семеро по лавкам, да свекровка больная, да еще Бог знает что, а так…Андрюха в ночную смену, ребенок у

матери, а значит, куда спешить прелестной даме ?

Кто знает, сколько еще бы Маринка простояла в тщетных усилиях поймать такси, если бы над ней не сжалился молодой парень ( вот только откуда ему было знать, что никто и ничто не могло испортить этот вечер), который отделился от оживленной компании, и участливо поинтересовался:

– Что, девушка, никто не желает помочь прекрасной даме ?

Маринка удивленно посмотрела на него и спросила сладким, почти елейным голосом:

– А вам, любезный, с этого какая корысть ?