Это оказался маленький серебряный медальон с вырезанным образом Мадонны. Так вот и стал он мне талисманом, — окончил Березюк свой рассказ, — хотя сначала я не придавал значения этому странному приключению, и даже забыл о нем, сунув этот медальон в карман, в который редко заглядывал. Но какая-то слепая вера, сам не знаю, где и когда, появилась у меня, говорила мне, что пока этот медальон у меня, со мной не случится ничего, где бы я ни был! И до сих пор, как сам видишь, оправдывает он мою веру в него, хотя всякое бывало за эти последние четыре года!.. Не все мне приходилось попивать такой божественный напиток, как наш кофе, не все суждено было гостить в таком дворце, как эта наша нынешняя квартира. Бывало и хуже!

Березюк улыбнулся, махнул рукой и стал возиться у ящика с пулеметными лентами.

Хотя я уже четвертый день находился в его обществе, мне показалось, что я только теперь впервые вижу его настоящего. Передо меня стоял стройный юноша с необычайно симпатичным смуглым лицом, пылкими веселыми глазами и улыбкой, игравшей в уголках губ.

Рассеялась из памяти та сгорбленная, покосившаяся фигура, которую я уже четвертый день видел полусонную у пулемета, куда-то исчезло каменное лицо бездушного автомата.

Но через минуту снова свистнула пуля, влетевшая в окно, снова кусок стены осыпался на пол, снова возвращалось то нестерпимое настроение неуверенности, ожидание чего-то неизвестного, снова смерть скалила свои зубы к нам из темноты ночи.

Нужно быть осторожнее, следить за каждым выстрелом противника, за каждым шорохом на улице. Вон вчера враг начал бросать гранаты с крыши противоположного дома, целясь в наше окно. Ни одна не попала, все разрывались на улице и с адским треском осыпали перекресток обломками оконных рам, кирпича, стекла и порванного на куски водосточного желоба, болтавшегося у нашего окна. А одна из гранат попала между трамвайными проводами и, разрывая их, создала опасность на нашем перекрестке. Провода упали на рельсы, и в них все еще был ток, судя по тому, что вечером какая-то старая жидовка, перебегавшая улицу, пытаясь добраться на Коперника, упала, словно пораженная громом, зацепившись за эти провода.

Так проходили минуты, одна похожая на другую, однообразно, бесконечно однообразно, хотя каждая несла с собой смерть, бесславную смерть, потому что за каждым углом, за каждыми воротами, на каждом чердаке скрывался притаившийся, боящийся вступить в честный бой с глазу на глаз противник.

И вот в этот пятый день нашего пребывания на позиции, ясный и солнечный с самого утра, где-то ближе к полудню, вбежал к нам командир Лискевич.

— Слушайте, товарищ, — обратился к Березюку, — должен вас разлучить с вашим пулеметом. Сейчас придет десятник Ковалишин с еще одним стрелком вам на смену, а вы должны выполнить другое задание. И это немедленно, потому что положение того требует! Возьмите его, — сказал он, указывая на меня, — и пойдете к главному командованию с отчетом. Попросите там амуниции, продовольствия, перевязок и хотя бы один миномет! Если не дадут, мы не продержимся здесь дольше. Уже с навеса дома семинарии обстреливают наш двор. Если не выкурим их оттуда минометом, то не удержимся здесь. И пусть пришлют санитаров, чтобы забрали трупы. Здесь есть записка, в ней все записано. Остальное скажете устно. Это трудная задача, я знаю! Но никто другой не выполнит ее так, как вы! Выйти отсюда и пройти несколько шагов по Копернику — это куда сложнее, чем здесь отстреливаться из-за окна!

В комнату вошли подстаршина со стрелком и заняли наше место у пулемета.

— Итак, прощайте и возвращайтесь живыми и невредимыми, — продолжил командир и, подойдя к нам, обнял Березюка, а потом меня и поблагодарил: — Прощайте! Пусть вас Бог хранит! А еще, забыл я, передайте это письмо, пусть отправят его моим. Скажите, что я здоров и все хорошо. Пусть только пришлют то, что прошу.

Мой взгляд остановился на минуту на его лице, и я заметил в уголках его глаз что-то блестящее, скатившееся по лицу и упавшее на пол.

Со звоном пролетела над нами пуля — одна и другая, и третья, — врезаясь в стену напротив.

— Это с первого этажа бьет из крайнего окна направо, — сказал Березюк. — Как будем уже на улице, скажите пустить одну ленту туда, это их немного успокоит!

— Хорошо. А вы берите по четыре гранаты каждый и по два револьвера. И берегитесь проводов. Там смерть! Прижимайтесь к стенам и бегите как можно быстрее. Старайтесь, чтобы между вами было хотя бы несколько шагов. Как доберетесь до Марийской площади, вы в безопасности! Там стоит наш пулемет, а по улице Карла Людвига ездит наш панцирный автомобиль. Прощайте, товарищи!

— Слушаемся, пан командир! — сказал Березюк, поклонившись по-военному, и мы начали готовиться к выходу.

Подвесили на пояс три гранаты, четвертую оставляя в руке, забросили на шею два связанных ремешками набитых револьвера, чтобы были наготове под рукой, потому что ружьем в узкой улице, где стреляют изо всех уголков, ничего не сделаешь. Березюк сложил карточку с отчетом, сунул ее в правый карман, говоря мне:

— Видишь, если что, будешь знать, где она!

Его слова смутили меня и, видимо, это смущение отразилось на моем лице, потому что он, взглянув на меня, усмехнулся и бодро сказал:

— Не бойся, ничего не произойдет. Пойдем будто на свидание к девушке!.. Да что там!.. Прогулки хорошо действуют на пищеварение!..

Я всматривался в его блестящие глаза, и их взгляд успокаивал меня.

— Ну что, готов? — отозвался он. — Пойдем.

Быстро вышли мы в коридор и подошли к полураскрытым воротам, выходившим на Коперника. В ней с дулом, обращенным на улицу, стоял заряженный пулемет, а по углам дремали стрелки.

Вскочили, услышав наши шаги, и Березюк успокоил их движением руки.