— Не вопрос, буду ждать в четыре.

— Договорились,— пожал он мне руку.

Я вышел из флаера и направился к дому, одетый в парадное короткое демисезонное пальто, с погонами кадета-ефрейтора. Отец появился в дверном проёме, и смотрел на меня с нескрываемой гордостью. Я разумеется поддерживал с ним связь, у нас ведь было свободное время, пусть и немного, когда нам раздавали наши коммуникаторы. Так что он был в курсе моих успехов.

— Привет, батя, — протянул я ему руку.

— Ну здравствуй сынок, — сграбастал он меня в крепкие объятия.

Потом отстранил сжав плечи, и я увидел то, чего никак не ожидал он него. По щекам пролегли две дорожки слёз. Признаться и у меня запершило в горле. Я предпочёл сделать вид, что ничего не заметил, и обойдя его, вошёл в дом. Не родной? Лишивший меня возможностей? Да идёт всё лесом и ещё дальше! Нет у меня никого роднее, и я за него любому глотку порву!

Что-то я как-то распалился, сердце бьётся быстрее, кулаки непроизвольно сжались, в горле уже не першит, а стоит ком и чую если заговорю, то могу и петуха выдать. Поэтому прошёл через гостиную, и направился прямиком в свою комнату.

Пока переодевался успокоился и взял себя в руки. Ком исчез довольно быстро, и теперь можно спокойно общаться. Отчего-то подумалось, что батя может расстроиться и неправильно понять моё поспешное бегство.

— Ну ты как тут, батя? — присаживаясь на диван, спросил я.

Одновременно окинул гостиную взглядом, всё точно так же как и полгода назад. Прочем, как и пять и даже десять лет тому. Батя не любил перемены, и со старыми вещами расставался с неохотой.

— Нормально всё, сынок. Живу, небо копчу, да от тебя весточки жду.

— Извини. Могу конечно сказать, что коммуникаторы нам выдают не так часто, н-но… — я запнулся, не зная, что сказать.

— Нормально, сын. Сам воспитывал тебя без соплей, так чего теперь-то удивляться нечастым звонкам. Это мне уже хочется внимания. Старею наверное.

— Батя, ты не подумай, я очень рад встрече. Просто…

— Да понимаю я всё сын, — тепло улыбнулся он.

— Нет, не понимаешь. И я вижу, что тебе обидно. Просто… В общем, ком в горле встал и я чуть слезу не пустил, поэтому и сбежал, — разом выдохнул я, вновь чувствуя как начинает першить в горле, а лицо заливает краска смущения.

— И правильно сделал. Никогда не показывай свою слабость. Старикам можно, а тебе пока рано, — облегчённо выдал отец, хлопнув меня по плечу.

— Батя, я чего спросить-то хотел. А почему ты так и не женился, и не завёл своих детей? — решил я сменить тему.

— Ты меня из дерьма вырвал, я тебе жизнь спас. Третий и последующие лишние, это только между нами.

— И не жалко было платить налог за недостающих двоих детей? — хмыкнул я.

— Жалко конечно. Сам посчитай, сколько я в казну отвалил за годы, что на гражданке. И ещё отвалю, пока в пенсионный возраст не взойду, — нарочито горестно покачал он головой.

Демографическая политика Российской империи нацелена на рост рождаемости. Все бездетные достигшие двадцати трёх лет начинали платить дополнительный налог в три процента. С рождением первенца, он уменьшался до двух, со вторым ребёнком до одного, с третьим выходили на ноль. За каждого последующего начинались послабления по одному проценту. А так же вводились льготы для матерей. Ну и всячески пропагандировался институт семьи.

— В дороге хоть останавливались пообедать? — поинтересовался отец.

— Не. Прямиком с плаца и без остановки.

— Ясно. А чего форму-то сразу сбросил?

— Да сколько в ней можно ходить-то. Опять же, в город собираюсь, не в парадке же щеголять.

— Ясно. Похоже сильно я обижен на службу, и перестарался с цинизмом в отношении флота. А форма тебе идёт, — как мне показалось с лёгким сожалением произнёс он. После чего хлопнул себя по коленям и поднялся, — ладно, пошли есть.

— Ты пока накрывай, а я сейчас, батя, — произнёс я и направился в свою комнату.

Успею ещё в гражданке походить. А сейчас мне хотелось сделать для него приятное. Видел ведь как его глаза загорелись. Да и в голосе слышалась гордость, когда я уже после первого месяца сообщил ему о получении временного ефрейторского звания.

— О как! — встретил он меня с наигранным восхищением.

Вот только поди ещё разбери сколько там наигранного, а сколько искреннего. Как он ни старался свести всё к веселью, я заметил, что он смерил меня с ног до головы, и с трудом скрывает удовольствие.