Банально боюсь зайти.

Что если это не она? Или непохожа? Или…

Или я ничего не почувствую к ней, когда увижу. Прямо как к Поле, когда привез их с Майей домой из роддома.

Да у меня в груди здорово так екнуло, когда понял, что мое родное дите где-то там, у чужих людей. Но в то же время сейчас мне сильно не по себе.

Вдруг так и есть, что у меня отцовский ген напрочь атрофирован, как Майя и сказала…

К тому же трехлетнее дите — это вам не младенец, это почти что сформировавшийся человек со своим характером. Хотя я в свое время и младенца полюбить не смог.

Я вообще людей не жалую в принципе. Они мне кажутся лживыми и продажными.

Я только Майю люблю, больше никого.

Но даже любя ее, я три года убеждал себя, что она — подлая дрянь… Слава богу, это оказалось и близко не так.

А тут девочка трех лет, которую я в глаза не видел. Где гарантии, что у меня возникнут к ней какие-то светлые чувства?

Жалко ее — это да. Позабочусь о девчонке, все для нее сделаю, но полюблю ли? Впрочем, для начала надо убедиться, моя ли она вообще. Сделаю ДНК-тест, присмотрюсь к ребенку, а там уж время покажет.

Кладу руку на холодный металл дверной ручки, давлю вниз, наконец открываю.

В уши врезаются детские визги, а в ноздри бьет запах хлорки, которым, должно быть, недавно обработали пол.

Я оглядываю просторную светлую комнату, где резвится малышня. Ребят около пятнадцати, мальчишки с девчонками вместе.

Ко мне тут же спешит женщина с короткой стрижкой. Должно быть, воспитательница.

— Здравствуйте, — она лучезарно мне улыбается. — Зоя Владиславовна звонила, предупреждала о вас, проходите.

Директор молодец, внимательно ко мне отнеслась, выслушала, направила прямо сюда, да еще и предупредила служащую.

Прохожу.

С шумом вздохнув, оглядываю ребят.

А воспитатель принимается тараторить:

— Обратите внимание, у нас тут замечательный мальчик Коля Трошкин. Вон видите, на лошадке сидит.

Я вижу — действительно сидит худенький мальчишка, старательно стучит по голове деревянной лошади игрушечным молотком.

Качаю головой:

— Мне нужна девочка, я…

— Вот Наташенька Зельцева, умничка наша, уже знает кое-какие буквы, цифры…

Воспитатель указывает на крошечную девочку-блондинку в желтом платье.

Резко ее перебиваю:

— Зоя Владиславовна разве не предупреждала, что мне нужна именно Вероника Лисьева? Я приехал ради нее.

— Предупреждала, — кривит пухлые губы воспитатель. — Только вы ее не захотите. А даже если возьмете, то вернете назад. Ее уже возвращали…

Ну пиздец…

Я искренне надеюсь, что в аду есть отдельный котел для тех, кто берет детей домой, а потом возвращает их в детдом. Ибо это не люди. Это уебки. Потому что нет для ребенка из детдома большего стресса, чем быть снова отвергнутым, брошенным.

Строго смотрю на воспитателя и цежу:

— Какое право вы имеете так говорить о ребенке? Зачем хаете Веронику? Я спрашивал вашего мнения о ней? Нет, не спрашивал. Я просто просил показать…

В этот момент мы оба слышим отчаянный визг.

Это пищит мальчишка на лошадке.

— Вот она, смотрите… — машет в его сторону воспитатель.

Тут я вправду вижу девчонку с двумя хвостиками из русых кудряшек. Она прячется за лошадку и одновременно с этим тянется к пацану.

— Что она делает? — поначалу даже не понимаю.

— Стаскивает Коленьку на пол, — пожимает плечами воспитатель.

Приглядываюсь и понимаю, что так и есть. Худенькая карапетка с маниакальным упорством тянет его за руку и таки стаскивает с лошади. Но на этом не успокаивается, забирает у него молоток. Рыдающий пацан бежит к воспитателю.

— Вот она, ваша Вероника, — хмыкает она и берет на руки пацана.

Я наблюдаю за тем, как карапетка с победным видом взбирается на игрушечную лошадку, важно постукивает по ней молоточком.

— Девочка, может, и не виновата… — нехотя подмечает воспитатель. — В такой среде росла. Она не так давно у нас, прибыла из расформированного дома малютки. Не знаю, как там воспитывали детей, но она неуправляемая, абсолютно неуправляемая! Дерется, кусается, огрызается, как волчонок…

Слушаю ее вполуха, а сам во все глаза смотрю на девчонку.

Она поглядывает на нас с любопытством.

И я… Вижу в ее лице черты Майи — ее губы, разрез глаз. Зато брови у малышки мои — широкие, кустистые. Ресницы длиннющие, завернутые, как у мамы, осанка горделивая — глаз не отвести.

А то, что Вероника шкодит, дерется и кусается, так я то же самое делал. Отметился зубами на каждом, кого достал. И дрался постоянно. А как филигранно огрызался… Особенно когда повзрослел и научился материться. За все это моя жопа была бита не один десяток раз.