— Ну? — подойдя, спросил я. — Убедились?

— Ваша милость! — тётки повалились на колени.

— Дальше будет хуже. Кто-нибудь ещё рвётся поливать огород?

Тёток как ветром сдуло. Осталась только та, что угодила в Западню. Залилась слезами:

— Ваша милость…

— Счастливо оставаться. Скучно не будет, не переживай. В полночь откроются могилы, из них полезет нечисть. Классно время проведёшь.

Я развернулся, чтобы уходить.

— Нет!!! — тётка побелела, как полотно. — Освободите меня, пожалуйста! Христом-богом, никогда больше…

— А с чего ты взяла, что я могу тебя освободить? Может, не я Западню поставил.

— А… Как же мне…

— Никак, я же сказал. Отдыхай, воздухом дыши. Тем более, что осталось недолго — вон, смеркается уже.

— Ва-а-аша ми-и-илость! — тётка залилась такими горькими слезами, что я понял — больше против техники безопасности в жизни не попрёт.

А если я сейчас уйду, её со страху и удар хватить может. Не молодуха, всё-таки.

— Ладно, фиг с тобой. — Я убрал Западню.

Тётка, почувствовав, что свободна, рванула прочь с такой резвостью, что вурдалак бы обзавидовался. Кстати, о вурдалаках…

Глава 18

Я обновил Западню.

Вернувшись к дому Зинаиды Поликарповны, приказал помещение никому не покидать до моего особого распоряжения. После чего поколдовал у крыльца ещё немного.

На улице к тому времени уже совсем стемнело. В доме зажгли свечи.

— А что вы будете делать дальше, Владимир Всеволодович?

Мы с Зинаидой Поикарповной сидели на диванчике в гостиной, романтично освещённые свечами.

— Дальше остаётся только ждать.

— Чего?

— Пришествия вашего бывшего супруга и его соратников. Мы это не пропустим, обещаю. Точнее, я не пропущу. Вам-то дожидаться нечего, можете спокойно ложиться спать.

— Ах, о чём вы говорите! Я даже глаз сомкнуть не смогу. — Зинаида Поликарповна повела плечами. — Хотя, стоит признать — ваше присутствие вселяет в меня отвагу. Особенно, когда вы находитесь так близко…

Она придвинулась ко мне, проникновенно посмотрела в глаза. Я решил не откладывать дело в долгий ящик. Обнял даму и поцеловал.

— Ах, — пролепетала Зинаида Поликарповна. — Право же, я сама не своя… Не знаю, что со мной… Никогда прежде я бы себе не позволила…

Она млела в моих объятиях.

— Длительное воздержание, — объяснил я. — Вы — женщина в самом расцвете лет, давно без мужчины. А уж с нормальным, насколько я понимаю, вовсе никогда не были, вас же за старика замуж выдали. В общем, что естественно, то не безобразно, не переживайте.

Собрался было вернуться к прерванному занятию, когда издали донёсся леденящий душу вой.

— Началось, — вздохнул я. — Совести у вас нет, вурдалачье отродье!.. Зинаида Поликарповна, бегите к себе в спальню. Запритесь на все замки и не открывайте никому, кроме меня. Ни дверь, ни окна. Вы меня поняли?

— Да…

— Так бегом!

Я посмотрел на мелькнувшее в дверях платье. Послушал, как щёлкнул замок. И вышел на крыльцо.

По дорожке к особняку стремительно приближались три тени. Отлично. Значит, сработали две Западни их трёх. После этого твари сообразили, что с дорожки надо свернуть.

Основное преимущество вурдалаков — скорость. Подпускать к себе их нельзя.

Я ударил издали. Решил не размениваться по мелочам, и вмазал Костомолкой. Поймал на грудь две родии. Один вурдалак не встал, другой замедлился. Зато третий оказался рядом со мной, буквально в шаге. Догадаться, откуда он появится, я не мог, действовал интуитивно, на рефлексах. Бросился в сторону — и угадал. Там, где стоял только что, образовался вурдалак. С уже оскаленными клыками. Он издал недовольный рёв.

— Ай-яй-яй, — посочувствовал я. — Обманули? Не дали покушать? Ну, не расстраивайся! Иди сюда, — и снова рванул в сторону.

Вурдалак бросился на меня — пытаясь сократить расстояние.

Как я и рассчитывал. В следующую секунду перед крыльцом вспыхнул живой факел.

Сработала ещё одна отсроченная ловушка, которую я оставил — Испепеление. Ещё две родии. Из трёх вурдалаков, добравшихся досюда, остался один. И всё бы ничего, да только отсроченные знаки сил-то жрут не меньше, чем обычные. Три сработавших ловушки — это я, считай, три раза Знаки кастовал, равные по уровню. И вымотался так же — маны во мне теперь едва ли половина.