— Ну, что, подруга, капелюшечку эльчику? — весело предлагает Завирушка, изображающая в своей мантии Великую Птаху.

— Но как же, подруга, ведь скоро придёт мой муж! — восклицает в ответ Фаль:

Уверен он, что я вообще не пью!

Я поклялась ему его здоровьем!

И пусть наш брак не осенён любовью,

я не хочу внимать его нытью!

Актёры то и дело переходят с реплик на пение, сопровождаемое аккомпанементом укулеле в руках табакси, залихватскими скрипичными соло Полчека и ритмом, который отбивает Пан на паре маленьких барабанчиков.

— Этот балбес не заметит, даже если ты будешь пьяна в стельку! Ну, давай, по кружечке! — уговаривает подругу Падпараджа:

Наполним элем мы вот эти кружки,

ты посмотри, как пена хороша!

Когда садятся выпить две подружки,

ликует печень и поёт душа!

Разумеется, Мья сдаётся, подруги напиваются и пьяные пускаются в пляс под такую развесёлую скрипичную партию, что у Полчека чуть смычок не дымится. Зрители в зале притопывают и прихлопывают, а эль льётся рекой. Теперь уже хозяин таверны счастлив, а Спичка смотрит на текущую мимо прибыль с изрядной досадой.

Унылого зануду-мужа играет Кифри. Он заявляется в разгар веселья и начинает подозрительно принюхиваться:

Моя супруга, в доме пахнет хмелем!

Я начинаю вновь подозревать,

что твоя кружка наполнялась элем,

и мне тебя придётся отругать!

В это время Завирушка, изображающая Падпараджу, комично подкрадывается на цыпочках к нему сзади и обливает остатками эля его штаны. Публика свистит и хохочет.

О мой супруг, не сам ли ты напился?

Ты посмотри, мокры твои штаны!

Опять до ночи в кабаке резвился,

твоим беспутством мы поражены!

Устыжённый супруг с позором сбегает, девушки выпивают ещё по кружке и снова зажигательно пляшут, увлекая за собой в хоровод караванщиков, паломников и торговцев. Табакси бегает между столиков с тяжелеющей на глазах шляпой.

— Историей такой весьма несложной,

на диво публика увлечена,

хотя сюжет глубин отнюдь не полон, — замечает Шензи.

— Зато её подача экспрессивна,

и нет морали вымученно-тяжкой,

что свойственна серьёзному искусству, — возразил ему Банзай.

— Не стоит ли и нам себе найти

какого-либо места в буффонаде,

признав её пусть странным, но искусством? — предлагает Шензи.

Эд, оглядевшись, видит, что пояснить речь сиблингов некому: Завирушка и Фаль, раскрасневшись, отбиваются от многочисленных предложений выпить, доносящихся из-за столиков; Кифри, грозно шевеля бровями, осаживает самых настойчивых. Табакси мечется со шляпой, Спичка считает выручку, Пан с досадой рассматривает пробитый копытом барабанчик, а Франциско тащит на плечах в комнату пьяного в дым Полчека. Сапоги драматурга чертят каблуками дорожки на пыльном полу, но руки крепко держат скрипку и смычок.

* * *

— Эй, хозяин, а как же мы?

— Сегодня только за наличные, ребятки, — отвечает стоящий на крыльце шарообразный полурослик.

Перед ним переминается на тёмном дворе компания пестро и причудливо одетых приезжих. Их расписной, запряжённый двумя лошадьми фургончик стоит поодаль.

— Но мы же всегда играли за еду и ночлег! — возмущается их предводитель.

— Сегодня только за наличные, — качает головой владелец таверны, — у меня уже есть культурная программа на вечер.

— Но это наше место! — настаивает тот.

— Это прежде всего моё место! — осаживает его хозяин.

Из дверей за его спиной показывается шишковатая голова и мощное плечо орка-вышибалы, и компания отступает на шаг назад.

— Но мы же настоящие менестрели, — снизив тон, продолжает уговаривать предводитель, — не какая-то там «буффонада»! Не первый год выступаем, репертуар проверенный.

— Ваш репертуар за эти годы достал даже меня. Нет ни одной шутки, которую я не слышал бы раз сто. Ваши сценки в новинку разве что младенцам, которых везут с собой паломники. Но младенцы не заказывают выпивку.