Мысли, однако, не отступали... Красноармейский отряд может явиться сюда не раньше, чем через два дня. Бхара не меньше чем за сутки предупредит о приближении отряда огнем или дымом костра вон на той далекой вершине. На всякий случай надо не позже чем в следующую ночь сообщить о красноармейцах, как о внезапной новости, Азиз-хону... Организовать в сиатангском ущелье засаду...

И, уже засыпая, Кендыри стал гадать, как отнесется к этой новости Азиз-хон? Не струсит ли, чего доброго? Что-то уж слишком охотно предоставлял он до сих пор всю инициативу риссалядару...

Кендыри спал меньше часа. Он видел себя в большом кабинете, за круглым столом. Стекла массивных книжных шкафов поблескивают вдоль стен кабинета. Хрустальная люстра множит и переливает яркий свет, бьющий из-под потолка. Семь профессоров сидят за круглым столом, и Кендыри, скрывая смущение, медленно обводит взглядом их гладко выбритые, выжидающие, строгие лица. Если Кендыри выкажет смущение, - шесть лет обучения пропадут даром! Шесть лет назад он еще имел право смущаться, непроизвольно улыбаться, выражать своими глазами любое чувство, охватывавшее его, и не думать об управлении каждым мускулом своего лица... Теперь неподвижное лицо его стало маской, и это считается одним из первых его положительных качеств. Но он смущен сейчас: он уж слишком долго обдумывает ответ на последний вопрос. Неужели сорвется? Ему неловко, что он волнуется, - таким, как он, ни при каких обстоятельствах волноваться нельзя! Он чувствует, что две-три ближайшие минуты решат его судьбу. Он напрягает волю, вспоминает все, чему учили его, - неужели он не ответит на этот проклятый вопрос?

"Я дал бы им всем слабительное, - наконец решительно отвечает он, - и проверил бы содержимое их желудков!.."

"Да, да!" - Легким утвердительным кивком сидящий прямо против него профессор подтверждает, что судьба его решена благополучно. Шесть лет труда не пропали! Все удалось! Но над ним обезьяна, - уцепившись мохнатой рукой за люстру, над ним висит обезьяна. Ему непонятно: зачем им понадобилось испытывать его еще этой неожиданной обезьяной? Она кладет руку ему на плечо и трясет его...

Кендыри открывает глаза: в лицо ему бьет яркий солнечный свет. Склонившись над ним, сжимая рукой плечо, осторожно трясет...

– Это ты, Бхара!
– не обнаруживая удивления, спокойно говорит Кендыри.
– Почему пришел?

– Питателю трав и всех растений, привет солнцу, привет луне, привет пречистому, привет всемирному!
– скороговоркой говорит Бхара, и его беззубый рот похож на дыру. По бесчисленным морщинам его лица текут мелкие капельки пота.
– Я не успел зажечь огонь. Я бежал, лошади не бегают так... Красные русские солдаты идут к устью реки!..

Сна как не бывало. Кендыри сразу садится, глядит на согнувшегося перед ним на корточках Бхару:

– Уже? Ты видел их?

– Вчера утром сидел на горе на полдороге к устью Зархока. Смотрю: едут. Сосчитал: пять. Ждать других - пропустил бы этих. Как обогнать бы их? Увидели бы меня! Побежал к реке, надул козью шкуру, плыл по Большой Реке, потом побежал сюда... Сейчас они, наверно, подошли к устью, вечером могут прийти сюда. На тропе воинов нет...

– Что еще?

– Все, высокий! Где быть мне?

– В камнях. Ты видишь - тебя не видят. Иди!

Бхара исчез. "Если б не догадался плыть по Большой Реке, пожалуй, не опередил бы их, - подумал Кендыри, охватив руками колени.
– Машина работает быстрее, чем я предполагал. На целые сутки раньше!.. Да, просчитался бы я, если бы вместо Бхары направил наблюдателем кого-нибудь из этих ханских кретинов! Однако надо немедленно действовать!.."

Разбуженный Азиз-хон был совершенно ошеломлен новостью. Он расхаживал с Кендыри вдоль крепостной стены, дрожащей рукой поглаживая свою черную бороду. Он струсил так, что успокоительные слова Кендыри долго не доходили до него. Кендыри видел: Азиз-хон на своих воинов не надеется, и даже заверение, что красноармейцев не может быть больше двадцати - двадцати пяти человек, не вызвало у растерянного и удрученного хана воинственного пыла.

– Откуда взялись? Как узнали они? Что теперь делать?
– растерянно задавал Азиз-хон вопросы и то порывался сейчас же будить всех своих воинов, то просил Кендыри хранить новость в строжайшей тайне.

– Вот что, мой друг, - наконец брезгливо объявил Кендыри.
– Надо немедленно ставить засаду в ущелье, назначить всех вооруженных винтовками. Впереди этой засады поставить другую, которая пропустила бы красноармейцев и завалила бы за ними тропу камнями так, чтоб они не могли отступить. Все очень просто. Красноармейцы будут уничтожены до последнего человека.

– Хорошо, - наконец ответил Азиз-хон.
– Я пошлю риссалядара ставить засады, ты тоже поезжай с ним, покажи, где и как, дай хороший совет.

– А ты?

Азиз-хон ответил лишь после продолжительного раздумья. Следя за выражением его лица, Кендыри поймал быстрый, украдкой брошенный взгляд в сторону тропинки к перевалу Зархок.

– Я здесь останусь вместе с Зогаром, - ответил Азиз-хон.
– Пусть все видят: спокоен я.

Кендыри понял значение пойманного им взгляда: конечно, от Азиз-хона можно этого ожидать! Он хочет быть в стороне от событий и в случае неудачи, бросив всех, спастись сам. Он возьмет с собой Ниссо и Зогара, кинется к перевалу Зархок и постарается кружным путем пробраться в Яхбар.