Отец Никиты хорошо понимал разницу между своей жизнью и жизнью сына и в беседе сам намекал на это.

— Наш волостной писарь,— говорил отец,— вон как живет, как господин: дочерей одел, сына в городе в гим­назии учит, а в губернской канцелярии если его посадить, так и совсем бы не признал. Я недавно адвоката в городе знакомого встретил, как сказал, что ты в губернии в кан­целярии служишь, так он вот как завидовал и хвалил те­бя. Очень, говорит, хорошее твой сын место занял.

Никита понимал отца и отвечал ему, многого не до­говаривая.

— Оно ничего, если удержусь. Буду жить.

А отец советовал:

— Хорошо служи, так почему не удержишься. Лишь бы начальства слушался, удержишься.

Только жена иначе думала о Никитиной службе. Она боялась, что Никита бросит ее, простую бабу, поедет один, и потому вслед за отцом торопливо проговорила:

— Дай боже, чтоб ты не удержался, может, и я по-че­ловечески пожила бы тогда.

— Вот глупая,— ответила на это мать,— если удер­жится, так и тебя возьмет в город и детям хорошо будет, не будут в навозе копаться.

— И ждать не буду,— вставил Никита.— Я ведь и при­ехал за тем, чтобы взять тебя, квартиру уже нашел хоро­шую. Поедем, а летом будем в гости к отцу приезжать.

Жена глянула на Никиту ласково, хотела радостно улыбнуться ему, но от этой радости подкатился к горлу клубок, вспомнила все, что перетерпела, и захотелось за­плакать. Она поднялась с лавки и вышла из хаты.

* * *

В 1915 году старший брат получил от Никиты письмо, в котором после поклонов всей семье брата было написано следующее:

«...И меня мобилизовали. Я скоро поеду на фронт, и Меланья останется одна с детьми. Из В... уже все бегут, боятся немцев, так я прошу тебя, дорогой брат, не откажи, когда приедет к тебе Меланья, дай ей в своей хате уголок, а я уже, как вернусь с войны, если жив буду, отблагода­рю тебя...»

Когда Никита писал это письмо брату, двадцать чет­вертый сибирский полк стоял в двадцати верстах от фрон­та, в оставленной крестьянами деревне. Полк в это время был в резерве.

Днем офицеры выводили солдат на площадь за дерев­ню и учили их маршировать, учили владеть винтовкой. А вечерами солдаты собирали под поветями брошенные дрова, а если их не было, ломали заборы, пилили на дрова жерди, корыта и топили печи, а в посуде, оставленной хо­зяевами, варили накопанный картофель.

Эта жизнь в деревне очень напоминала солдатам остав­ленные ими далекие родные хаты, откуда к ним каждый день шли слезливые письма жен и матерей. Вечерами, у огонька, солдаты перечитывали друг другу полученные из дому письма и тогда обо всем начинали думать по-прежне­му, не как солдаты, а как крестьяне, рассказывали друг другу о своих далеких деревнях, о новостях из тыла, а новости возбуждали и вселяли в каждого желание поехать домой, увидеть родных.

Днем слышали солдаты несмолкающие пушечные вы­стрелы на фронте. Каждый день через деревню везли на подводах искалеченных, раненых людей. И выстрелы и ра­неные напоминали об угрожающей смерти, и солдаты ти­хонько высказывали друг другу нарастающий в сердце страх и желание поехать или удрать домой.

Через четыре дня после того, как послал Никита пись­мо брату, писал он вечером первое свое донесение в контр­разведку Н-ской действующей армии. В донесении Ники­та писал, что в полку тихо, но письма из дому и раненые тревожат солдат, и советовал, чтобы перевозку раненых производили по какому-нибудь другому пути.

* * *

Тихо в хате. Тепло. От небольшого огонька в лампе мало света в новой Кондратовой хате, царит полумрак.

Кондрат со всей семьей за столом ужинает. На столе небольшая корзиночка с печеным картофелем. Кондрат берет в руку крупные яблоки печеного, как раз по его вкусу, картофеля, сдувает с него пепел, долго качает картофелину в ладонях, чтобы отстала корочка и чтобы картофелина была более рассыпчатой, потом соскребает немножко верхнюю кожицу, чтоб оставалось желтенькое, пригоревшее, ломает картофелину пополам, высыпает себе в рот рассыпчатое ее нутро и медленно жует желтую, при­горевшую вкусную корочку.

Кондрат ест картофель и время от времени посматрива­ет в окно. На дворе начинается дождь. Дождь стучит кап­лями в стекла, и слышно уже, как начинают за окном па­дать капли с крыши на землю.

Потом на дворе затарахтела повозка. Кто-то остановил коня. Кондрат положил разломанную пополам картофели­ну и прилип лицом к оконному стеклу.

— Смотри, не Никитиха ли приехала. Она, наверное...

Кондрат набросил на плечи пиджак и пошел на двор.

Вся семья прилипла к окнам.

На дворе у повозки стояли женщина и двое детей. Мужчина, подводчик, снимал с повозки большущую кор­зину. Кондрат поцеловался накрест с Меланьей, подал ру­ку соседу, который привез ее.

— Это же написали бы, я бы и приехал, конь все равно отдыхает:..

— А если я привез, так что?

— Да ничего, но и свой конь есть, и на своем можно привезти.

Семья отошла от окон и сгрудилась на крыльце. Кондратиха поздоровалась с Меланьей и так же, как и Кондрат, трижды накрест поцеловалась с нею. Внесли в хату чемо­дан и корзину. Кондрат добавил огонь в лампе, помог Меланьиным детям раздеться и опять сел на свое место у стола...

— Достань разве сала да поджарь,— обратился он к жене,— они ж, наверное, не постят... Оно и нам постить тяжело, нет селедцов и алей вышел... А может и картошки бы нашей печеной попробовали, я так очень люблю. Все богатство наше теперь в картошке.