Пропало равновесие, приобретенное за это время на службе. Он не закончил письмо, отложил его в ящик сто­ла и лег на кровать. Задремал. Стал забываться. Наступа­ющий вечер наполнял комнату темно-синими сумерками и тишиной. С улицы доносились легкий стук колес и чей-то говор. Кто-то крикнул на дворе и замолчал. Звенела, билась об оконное стекло муха. Никита не двигался. Открывал глаза и подолгу смотрел в потолок. Сумерки густели, они вливались в комнату с улицы через окна, че­рез все щели, наполняли ее, становились тяжелее и с по­толка опускались на кровать, на Никиту. Сквозь сумерки он видел своего сына и незнакомку. Совсем дремал, когда в комнату вошел усталый Зубкович и выругался.

— Что я, собака, чтоб людей гонять? И хоть бы польза какая-нибудь от этого, а то сами не знают, за кем посыла­ют следить. Ре-во-лю-ци-онеров нашли! Может, просто к жениху девка приехала, а они — следи!..

— А что такое случилось?

Зубкович не ответил. А было все так.

Как только Никита ушел на квартиру, Зубкович завер­нул в ближайшую пивную. Попросил бутылку пива, выпил и через час с четвертью прошел переулок из конца в ко­нец. Когда повернул назад, со двора, за которым он на­блюдал, вышло четыре человека. Зубкович направился вслед. Через квартал они сели в трамвайный вагон. Зубко­вич поехал за ними на извозчике. Потом за ними пошел в городской сад. Они о чем-то беседовали и игриво смея­лись. Среди них был хлопец, встречавший приехавших на вокзале, и еще одна новая девушка. Зубкович злился. Он так же медленно и так же долго ходил по смежной до­рожке в саду и следил за ними. Когда они свернули на новую дорожку, Зубкович поспешил за ними. При встре­чах торопился пройти незамеченным, чтоб не узнали, прятался за людей. Скоро ему такая игра надоела. Он сел на скамью и следил оттуда. Прошло десять минут. Те, за кем следил Зубкович, исчезли. Он подхватился и поспе­шил в толпу. И в тот момент, когда он, спеша, меньше всего надеялся встретить их, они очутились перед ним и дружно, весело почему-то захохотали, словно нарочно, ему в лицо.

Он отступил в сторону, попросил прощения и усту­пил дорогу. Хотел пойти домой, но механически повернул и пошел за ними. Так проходил еще полчаса.

Потом Зубкович стоял на углу возле харчевни, пока они пили кофе, а потом опять шел за ними аж на окраину города, где жил хлопец. Только после этого он пошел домой.

Никита поднялся и сел на кровати. Зубкович стоял по­среди комнаты.

— Ну, и ничего... Гуляли в саду. И по-моему глупости все это могут быть...

Однако, говоря это, Зубкович и сам себе не верил. Он был уверен, что следит недаром, но ни одной зацепки по­ка что не имел. Это раздражало до обиды. Он понимал, что эта операция надолго, может, даже на месяц, что при­ехавшая принимает меры к тому, чтобы успокоить поли­цию, а потом в один из дней сделает все и исчезнет. Надо терпение, а этого у Зубковича не хватало.

— Может, и следить не следует? — спросил Никита.

— Следить следует. Приказано. Но на таком деле ку­киш заработаешь. Тебе как начинающему это хорошее дело, не трудное, и неважно, чем оно закончится, а я не мо­гу такой операции вести... Следить надо. Ты, брат, только смотри, чтобы не разоблачили тебя, не попадайся на глаза им. На бумаги писарские плюнь. От них пользы, как от козла молока... Надо, уж если продал душу, дуть дальше. Тогда, может, и на крупного из них попадешь. У них, брат, бывают очень важные. Бывает, год ловят в столице и ничего, выкручивается, а тут приедет и с первых же дней влопается. Так... Случается...

Зубкович отошел от окна и остановился. Смотрел на улицу, на освещенные окна дома напротив.

* * *

В седьмом часу вечера Никита прошелся первый раз в переулке с видом самого обыкновенного человека, кото­рому не было никакого дела до всего на свете. Он заложил, за спину руки, держал в руках поперек спины свою пал­ку и, медленно ступая по широким каменным плитам тро­туара, шел в другой конец переулка, темный, подальше от улицы. Медленно переставлял ноги, обутые в сверкающие начищенные сапоги, нарочито наступал на опавшие бере­зовые листья и не спускал глаз с хорошо уже знакомых ворот. Когда он пройдет мимо них, будет прислушиваться к тому, что происходит позади, и время от времени огля­дываться назад.

Уже много дней, как он следит за Идой.

О том, что Ида Черняк приехала в В., знали только семь человек, ее родные и трое друзей, и знала охранка, которая, между прочим, не догадывалась о цели ее приез­да. Две недели Черняк жила в городе как обычная шляхетная панночка из этого города. А потом горячо взялась за дело. Надо было организовать квартиру-экспедицию для получения из-за границы социал-демократической ли­тературы и принять первую партию этой литературы.

Никита много раз прогуливался в переулке, где жила Черняк. Однажды он проводил ее до городской бани: она несла в узелке белье, а Никита думал, что она несет что-то недозволенное. Другой раз, утром, проводил ее на ры­нок. Несколько раз проводил до театра, к знакомым и, случалось, когда проводил к знакомым, подолгу бродил у квартиры, в которую заходила Черняк, подсматривал в окна, чтобы увидеть, что там происходит. Итоги этой ра­боты до этого были самые плачевные. От этого родилось у Никиты сомнение, не напрасно ли он следит? И чем больше проходило времени, тем меньше становилось на­дежд на удачу. А в часы, когда Никита был один и вспо­минал жену, сына, у него появлялось непонятное жела­ние, чтобы незнакомка обязательно была социалисткой, чтобы ей обязательно удалось сделать что-нибудь, и, глав­ное, чтобы она быстрее уехала из города. В это время он жалел незнакомку. Это в нем пробуждался человек.

О социалистах у Никиты было представление как о людях, которые отреклись от отечества и веры и плетут вокруг царской России невидимую сеть заговоров, чтобы продать ее, Россию, врагам, немцам. И еще представлял он, что все социалисты какие-то необычные, страшные люди. А тут молодая, красивая и такая ласковая на вид девушка. «Какой же она враг? — думал в такое время Ни­кита.— А если враг, так почему тогда не взять ее просто и посадить? Зачем следить вот так, скрываясь за углами, зачем гоняться за человеком, как на облаве? Не грех ли это?» — И при этом вспоминал обидные насмешки Зубковича.

Никита каждый вечер рассказывал Зубковичу обо всем, что ему удалось увидеть, а Зубкович слушал и на­смехался:

— Последи, последи, может, и заметишь, как барынь­ка до ветру ходит...

Никита и сейчас вспоминает эти насмешки Зубковича.

Ему обидно. Обидно и от другого. В последнем письме же­на упрашивала бросить писарство и приехать на землю. «Я темная, неграмотная,— писала жена,— одна тут, а ты, в городе проживая, еще бросишь меня, с писарихой какой сойдешься...»

Никита вспоминал эти слова жены и думал: