Девочкин дед Василий занял место отца и управлял Соколовскими заводами. В то время они с бабушкой продолжали жить в этом большом красивом доме, где после всеобщего уплотнения у них осталась небольшая, но очень красивая комната с высокими потолками. Но дворянского происхождения ему не простили, придя за ним в 1939 году. Дедушку объявили врагом народа, отняли все имущество и отправили в лагерь, где он и двух лет не прожил, а бабушку переселили в убогий деревянный дом через дорогу, выделив одну комнату с печкой, которая топилась дровами.

Девочка очень любила проводить время в этом домике, в бабушкиной комнате. Как же там все было уютно! Она спала на старинном бабушкином диване. Посередине комнаты стоял красивый стол, а над ним находился роскошный оранжевый абажур из шелка, цвет которого всегда привлекал ее внимание. Именно с этого абажура началось увлечение девочки дизайном интерьеров. Впоследствии, когда девочка выросла, она все дома всегда оформляла сама. Первый муж всегда восхищался этим талантом и говорил: «Не представляю, кто бы еще мог это сделать, у тебя всегда такой теплый свет». Именно этот свет любимого абажура из детства девочка пронесла через всю свою жизнь.

Через дорогу от старого и убогого дома девочкиной бабушки располагался загадочный заброшенный старинный трехэтажный дворец с колоннами. Девочку всегда в него тянуло. Господь ее приводил или интуиция, это неважно, но она всегда чувствовала и знала, что это ее дом, что она должна там жить, ей это было дано как знание. Войти в его основные залы было невозможно, но в боковых пристройках располагались отвратительные грязные офисы, а с левой стороны, в крайней комнате нижнего этажа, находилась керосиновая лавка. Именно в нее постоянно приходила маленькая девочка в возрасте 4–5 лет, которая знала и была уверена, что это то самое место, где она должна была жить. Увести ее оттуда можно было только силой, но всеми правдами и неправдами девочка стремилась обратно. Как только бабушка уходила работать в огород, девочка перебегала шоссе, проскальзывала между машинами и скрывалась в керосиновой лавке…

Когда об этом узнала ее мама, она заявила, что у девочки керосиновая зависимость, и ее в 4,5 года стали лечить от наркомании. Это было мучительно, больно и унизительно. Лишь спустя годы, когда девочка уже стала женщиной и ей исполнилось 40 лет, когда девочку Наташу уже стали знать Натальей Андрейченко, бабушка призналась менеджеру своей внучки Сергею Гагарину, что керосиновая лавка из детства Наташи располагалась в той самой комнате, где в революцию повесился ее прадед!..

Но вернемся в деревянный дом бабушки. В этом доме, в другой комнате, жила любимая няня девочки – Наталья Владимировна, очень добрая женщина, страдавшая алкоголизмом. Она курила «Беломор» в лицо девочке, а на столе ее всегда стояла бутылка водки с граненым стаканом. Но девочку это не заботило, и она часто прибегала к няне в комнату. Ведь у Натальи Владимировны жили кошки, а животных девочка любила с детства.

У маленькой Наташи всегда была уникальная связь с животными, и даже дикие звери подходили к ней сами, оставляя в полном недоумении других людей, которые становились этому свидетелями. Язык животных девочка понимала с детства, и до сих пор на улице к ней подбегают собаки, которые отрываются от своих хозяев и молят о том, чтобы она перевела их владельцу, как облегчить страдания животного (но хозяева, конечно, никогда не слушают советов). Уже позже, во взрослом возрасте, у Натальи Андрейченко в Беверли-Хиллз жили рысь, семь енотов и множество других зверей.

Здесь невольно хочется вспомнить фильм «Мэри Поппинс», когда дети спрашивают героиню: «А почему вы не такая, как все? Почему вы можете понимать язык зверей и птиц?» Она им отвечала: «Да, я не такая, как все, я – редкое исключение, я – Леди Совершенство».

Конечно, близким девочки было очень с ней нелегко. Каково управиться с ребенком с таким характером? Девочка помнит, как однажды мама спросила: «И как ты собираешься жить свою жизнь, если ты даже готовить не умеешь?» Девочка ей ответила: «А зачем? У меня всегда будут люди, которые будут для меня готовить». Мама посмотрела на нее как на Золушку. И на этом эта тема была закрыта.

Иногда мама организовывала экскурсии и путешествия. Ее принимали как важного чиновника. Останавливались они в какой-нибудь из школ или в гостинице. Так девочка впервые оказалась в Ленинграде, где мама заказала экскурсию в Эрмитаж. Они шли через анфиладу залов этого музея, и вдруг девочка говорит: «Подождите, давайте заглянем, там на двери есть лапа орла, на которой висит и качается огромный красный камень. Многие люди хотели его забрать, но не смогли». Девочка ведет маму вглубь комнаты, они подходят к двери, где дверная ручка в виде сжатой хищной птичьей лапы держит большой красный камень, похожий на рубин… Она показывает маме лапу и камень, и та переводит на девочку изумленные глаза в абсолютном недоумении. «Мама, потрогай». Она трогает. Все, как девочка описала. В глазах у матери читается вопрос: «Господи, откуда ты это все знаешь? Ты же здесь никогда не была, что за бред?» Мать хватает девочку за руку и молча уводит подальше от этого зала. Про себя она, конечно, решила, что девочка или сумасшедшая, или очень-очень опасная девочка (потом ей сильно влетело за эти знания). Именно таким неверием и равнодушием взрослые перекрывают детям их моменты яснознания, и это очень грустно.

Мама отдала четырехлетнюю девочку в недельный детский сад-интернат. И, как ни странно, это было роскошное время, потому что мама там не командовала. Девочка приобрела много полезных навыков. В детском саду девочка просыпалась счастливой, потому что она понимала, что она не дома и не услышит маминого командно-приказного тона. (Впоследствии девочка была очень благодарна маме за этот командный тон и за все, чему мама ее научила: чистоте, аккуратности, организации. Поэтому во всех домах Натальи были идеальные чистота и красота, все было разложено по полочкам.) А в детстве хотелось просто жить, слушать птичек и любить вокруг все на свете, вплоть до воздуха.