Старший Ондатр прервал его:

— Ну, ты мужик, допустим, не бедный, а что запасы уменьшились — верно, и что травят рыбу с разных сторон — тоже правда. Потому и стоим на охране государственного богатства. А Низкодубов… Ему, может, и по рангу положено ценную рыбу есть, да много ли влезет в него, в одного-то?

Кутицын ощерился, начал опять частить словами, будто вылаивал их:

— Я Низкодубова знаю! Это еще тот пират по всем статьям! Он-то гребет и в карманы, и в пазуху, и в рот, и мимо, чтобы другим подручным его хватило!

— Я про это не ведаю, потому не могу ни согласиться с тобой, Федор Сергеевич, ни отрицать. Может, ты кое-что знаешь, может, лапти плетешь.

— А ты приглядись хорошенько к нему! Он золотыми шевронами прикрывается!

Бобров начал считать стерлядей, вытряхнув их из мешка. Отец и сын понуро молчали.

— Семью сотнями не покроете, — сказал капитан-инспектор, вытирая ветошью руки от слизи. — М-да! — Он задумался. — Все понимаем, все знаем, а делаем вопреки пониманию и знанию. Лет тридцать тому назад во всем Медвежьемысском районе на мотолодке ездил один киномеханик-передвижник, а остальные — на обласках. Много ли увезешь на долбленке и далеко ли уедешь? Зато теперь рыскают ай да ну! Три тысячи мотолодок в районе зарегистрировано! А если по всей Оби взять? По притокам ее? По Иртышу? И в сотню тыщ, небось, не уложишь! И каждый ездок урвать норовит…

— Прости ты нас, Константиныч! — сипло попросил Кутицын. — Понял, что зря бахвалился. Не суди, а лучше в дружину свою возьми — меня и сына! Смотреть, охранять вместе будем. Веришь ли!

— Верю. В дружину беру.

С годами Кутицын, верно, начал помогать ему в рыбоохране. Федор Сергеевич прекратил воровскую рыбалку, пресекал безобразников, о Боброве говорил с уважением, причмокивая губами и поднимая приплеванный большой палец правой руки. Дружба их крепла, но прервалась с неожиданной смертью Кутицына: сразил наповал мужика инфаркт…

9

Дождь-бусинец, начавшийся с ночи, зарядил надолго. Морось закрыла все небо, сеяла влагу с настойчивой надоедливостью.

Сырая погода Боброву нравилась, она охватывала душу и тело сладкой истомой, убаюкивала, настраивала на особый размеренный лад. Вспоминалось, как хорошо в дождик косить. Трава под литовкой сочная и податливая. Под шорох капель неплохо столярничать под навесом. Или сидеть с удочкой в плаще-брезентухе на бережку в добрый клев — выуживать окуней, язей подсекать и, проявив сноровку, вытягивать их, толстомясых да жирных. Нет, рад был Старший Ондатр, не проклинал дождь даже тогда, когда промокал до нитки.

Так он и шел — довольный, задумчивый. Тяжелое отодвинулось, отпустило на время душу.

На улице попадались ему все незнакомые лица. И как он обрадовался, когда увидел у продуктового магазина союзника своего по рыбоохранным делам Степана Матвеевича. Крупноносый, с задубелою кожей, с глубокими морщинами на лбу и щеках, этот человек с виду казался суровым. Взгляд его небольших карих глаз отпугивал. На самом деле он был добряк, и слыл по праву хорошим рассказчиком. Завидная честность и прямота жили в нем. Трудиться он смолоду на туковом заводе начал, потом был рыбаком и охотником, немало лет директорствовал в одном коопзверопромхозе, затем в другом — куда посылали. Теперь уже несколько лет в пенсионерах ходил, но все рыбачил еще для себя и на сдачу. В запретные зоны не лез никогда, в отведенных местах промышлял. Авторитет его в Медвежьем Мысу держался высокий.

— Как поживаешь, Степан Матвеевич? — спросил Бобров.

— Лучше всех и никто не завидует, Александр Константинович! На Миликурке дупло пустое.

— Я туда тоже заглядывал, — кивнул Бобров. — Так им со страху я сети и выложил!

— Думаю — Глушаков это сделал. Кто еще может так распоясаться, чтобы тебя запиской стращать? Он, он! Даю голову на отсечение…

— Накрыли с поличным «святую троицу». Докрякались! Что говорят об этом в селе?

— Разное. Кое-кто сомневается, мол, будет ли дан делу ход?

Старший Ондатр наблюдал, как Степан Матвеевич долго смаргивал, собирая морщины у глаз.

— Думаешь, выйдут сухими и чистыми?

— А то их некому защитить?! — Степан Матвеевич громко расхохотался. — Или мало икры, стерлядей они в область перевозили?! Вот погоди, от удара очухаются и в атаку пойдут. В обороне тебе быть придется.

Бобров повел плечами, как бы заранее стряхивая ненужный груз.

— Ты это оставь, Степан Матвеевич, — возразил он, переступая с ноги на ногу. — Они тут, конечно, в клубок сплелись. И кумовство повальное, порука. Но не те времена, чтобы правду кривдой можно было прикрыть.

Степан Матвеевич усмехнулся с горчинкой.

— Жить честно, по-совести не повелишь. Кривду словами клеймят, а от слов отвернуться легко, или глухим прикинуться. Ухо, ноздрю за это не рвут, железом каленым не прижигают… Схлопочут по выговору в лучшем случае, а через годик отмоются.

— Я в райком пойду, — сказал Бобров.

— А то ты там раньше не был!

— Тогда был другой секретарь.

— Сходи, сходи, Александр Константинович! Записку покажи, вспомни, как Глушаков на тебя с ружьем налетал.