— Откуда знаешь?

— Рассказывали…

Бобров отвернулся, задумался.

— Глушаков уже по инстанциям бегает, собирает, как говорится, в пожарном порядке бумаги на стройматериалы. Боится за свой особняк. Но люди-то знают, как, откуда и что бралось! В леспромхозе своя пилорама…

Расставшись со Степаном Матвеевичем, Старший Ондатр пошел дальше по самой длинной улице Медвежьего Мыса. Вспомнилось, как два года тому назад Глушаков налетел на него с ружьем у костра на охоте. Сидор Иванович крепко выпивши был, всячески стал поносить Боброва. Старший Ондатр одернул его: если не прекратишь, мол, поставлю на уши. Тут Глушаков и схватил ружье, озверел. Бобров живо вспомнил, чему учили его в десантных войсках, выбил из рук Глушакова оружие, а самого его бросил на землю, как куль с мякиной. Сразу пришел в доброе расположение духа Сидор Иванович, просил чуть не слезно никому ничего не рассказывать… Бобров-то молчал, а сами они — был там Смагин еще — проболтались. Глушаков, поди, где-нибудь в пьяном застолье и хвастался, что, мол, прикончить хотел Боброва, да сжалился…

Мог Сидор Иванович «утку» пустить, с него станется.

Бобров вышел по улице прямо к Оби. Противоположного берега, отдаленного здесь километра на два, почти не было видно: все застилала хмарь. Дождь из бусинца перерос в крупный, струистый. Капли ударялись гулко в поднятый капюшон. Однообразный их шум приятен.

На пристани толпились люди: скоро должен был подойти пароход «Омск», на котором давно ходил капитаном приятель Боброва. «Омск» нынче отрабатывал последнюю навигацию. На памяти Александра Константиновича списали уже несколько пароходов — и бывших купеческих, и выстроенных за рубежом, и современных отечественных. Бобров не ходил на них ни матросом, ни штурманом, ни рулевым, но ему было жаль, когда с линии снимали отслужившие свой срок суда. С них убирали машины, сдирали все ценное, а корпус, надстройки, выброшенные на отмель, опрокидывались течением, замывались песком, илом. Постепенно они сгнивали, заглушаемые тальниковыми зарослями…

Пароходы, подходящие к пристани, давно отвыкли подавать гудки: это им запрещалось, как церквам звонить в колокола. «Омск» подвалил к дебаркадеру молча, с какой-то особой медлительностью. Загремела якорная цепь, донеслись слова команды с капитанского мостика. Бобров посмотрел туда, в надежде увидеть знакомого капитана, но на мостике был другой человек.

По трапу сходили приехавшие. И Бобров вдруг увидел Глушакова, выносившего ящик пива. Он прижимал ящик к своему «глобусу», подняв жирный подбородок. На сытом, полном лице Сидора Ивановича выступила краснота — даже издали было заметно. Дышал он одышливо, округло открытым ртом.

«Это он где-то на ближайшей пристани сел, — подумал о нем Бобров, наблюдая за Глушаковым со стороны. — Вчера его видели здесь. Отпыхивается, видать, накачался уже пивком!»

И Боброву самому захотелось нестерпимо прохладного «Жигулевского».

К буфету на пароход повалила толпа. Последним вошел Бобров и спросил у вахтенного матроса о капитане. Матрос ответил, что их командир заболел, лежит в Новосибирске в больнице после операции на желудке. Александр Константинович посожалел и повернул назад. Вздумал обойти здание речного вокзала. Тут на глаза опять попался ему Глушаков. Сидор Иванович стоял с Никой Фролкиным возле машины. Оба смотрели на ящик с пивом, потом быстро и враз нагнулись, подхватили бутылки, поместили в голубой фролкинский «газик», сели и покатили.

«Фокус! — про себя изумился Старший Ондатр. — Что ж это получается, едрит твою в сантиметр? На днях Ника участвовал в задержании Сидора Ивановича на браконьерской тропе, а теперь с Глушаковым пиво распивать едет! Вот еще лишний факт, что Ника — потатчик «мошенникам».

Боброву припомнилось: нередко Ника угощал его сырокопченой колбасой, паштетами из свиной и гусиной печенки — импортными. Поначалу недоумевал: откуда такие деликатесы у Ники? Потом только понял: да с базы леспромхозовского орса! Своих магазинов леспромхоз еще не имел, но, едва начались строгости, запреты на то, чтобы напрямую с баз ничего не продавать, Глушаков приложил старание и маленький магазинчик открыл. Теперь все дефицитные товары с леспромхозовской базы перебрасывали туда, а уж там, в магазине, взять их было легко и с «черного» и с «белого» хода. Уносили дубленки, мохер, сапоги. И все было шито-крыто, рублем бито. А частенько и не оплачивалось. На них писали. Писали, что сам Глушаков и начальники участков, не расплачиваясь, уносили из магазина ящиками масло, колбасу, тушенку. На жалобы выезжали комиссии, контролеры, но результаты ревизий как-то стушевывались, покрывались туманом. Заведенный Глушаковым «порядок» держался устойчиво: Сидор Иванович умел прятать в снег или воду чадящие головешки. Уверен был: пошумят, побунтуют рабочие, да и мало-помалу стихнут.

Бунтари действительно утихомиривались. Чтобы не тратить нервы попусту, многие из них увольнялись, уезжали. Боброву часто думалось, что Сидора Ивановича давно бы пора с треском снять с директоров. А он все сидел в кресле, слыл уважаемым даже. План леспромхоз вытягивал, и этого, видно, было достаточно, чтобы считать Глушакова «руководителем на уровне».

Все эти думки промелькнули сейчас в голове Боброва. Интересно бы знать, о чем будут толковать за пивом Ника и Глушаков? Уж по его-то костям покатаются! Если б могли — спихнули бы с яра. Но не лыком он шит. А если и лыком, то крепким. Размочалишь, да не порвешь…

На обратном пути Александр Константинович встретил Павлуху Сандаева. Выяснилось, что Павлуха к нему заходил и не застал.

— Фролкин послал за тобой.

— Где ты видел его?

— На машине попался.

— Один?

— С Глушаковым.

— Ясно. Так что?

— Низкодубов стружку снимал с Ники по телефону за кражу со взломом на «Гарпуне».

— Ну, дальше?

— Ника сказал, чтобы к дальнему рейсу готовились. Возможно, появится здесь Низкодубов или его заместитель Быркова.

— Да, есть в управе такая… В рейд пойдем поутру…

Бобров, шагая к дому в набрякшем от влаги плаще, стал размышлять о делах своей службы. В рейд идти, конечно, удобнее всей командой — охват шире. В работу включаются сразу две мотолодки, одна из них снабжена рацией — легче устроить засаду и перехват. И безопаснее: при таком натиске браконьеры поневоле начинают поджимать хвосты, не горлохватничают, не кидаются с веслами, ломиками, как бывает, когда берешь нарушителя вдвоем или в одиночку. Да, хорошо, если дружно идти, согласованно. Однако заметил Бобров, что с Никой стало у них получаться хуже, чем без него. Была тут одна заковыка: субординация.