— Дым от ваших пожаров и города достигал, — заметил Сербин.

— Как не достигнет, когда огонь пластал на многие километры, — с болью в голосе сказал Пантелей Афанасьевич. — А реку взять! Чулым течет на тысячу верст и рыбой богатый был исключительно. А теперь все дно в топняках. Молевой сплав лет сорок подряд вели и только недавно запрет наложили. В прошлое лето поехал я с Пашкой моим на знакомый песок с бредешком походить. Тихо, тепло и время самое подходящее для такого занятия: под вечер. В такой добрый час рыба всегда на отмели лезет, к бережку жмется. И что вы думаете? Как закинем — так задёв, так коряга! Поизорвали бредень, поймали штук восемь щучек-травянок… Значит, вы на охоту к нам? На зверя или на птицу.

— На медведя, — ответил Сербин.

— Знатно! — воскликнул Денежкин. — И уже привязали?

— Давно, Пантелей Афанасьевич, — засмеялся Погорельцев. — Как снег пошел, ему и сказали: ложись и жди!

— И дождется, братушки. Об эту пору у него сладкий сон, вьюга зверя баюкает… Стало быть, по лицензии? Тогда — к Мышковскому.

— Как вы сказали? — резко повернулся к Денежкину Погорельцев.

— С нашим егерем дело придется иметь, с Мышковским, — нехотя протянул Пантелей Афанасьевич.

— А зовут-величают как? — спросил Сербин.

— Денис Амосович… деятель… палец в рот не клади!

— У него, наверное, брат в городе? — Голос у Погорельцева загустел, он прокашлялся.

— Есть. Приезжает за лосятиной, но сам не охотится. Денис Амосович тоже охотник не больно какой — другие за него рыскают, а он бразды держит. Поднаторел важных гостей принимать. Для простых у него — зимовьюшка с печуркой и нарами. Для именитых — изба в тайге срублена, где и спальня, и горница. Кровати пружинные с белыми простынями, шкаф с посудой. Хочешь — чай распивай. Хочешь — покрепче чего. Вот что покрепче, то ему в сладость, а чаек — с похмела! Избаловался мужик. К нему из Москвы академик даже раз в год приезжает охотиться. Ружье у академика — царское, стоит больших денег. Сам-то я не видал, а другие видели и в руках держали…

— Занятно все это, — сказал Погорельцев, дослушав Денежкина. Сергей Васильевич вознамерился было порасспрашивать Пантелея Афанасьевича о егере Мышковском, но сквозь вьюжный вой отчетливо прорезался рокот мотора.

Все трое выскочили на дорогу. Озноб охватил сразу, но они терпеливо ждали, надеясь на помощь.

— Ну, братушки, кажется, сила идет! — суетился на краю дороги Пантелей Афанасьевич. — Будь неладна она, гололедица эта!

Выл ветер, сек мокрый снег, и, прорываясь через это живое месиво, медленно надвигалось что-то большое, гудящее, ослепляя глаза белым светом огней, пронзительно-ярких во тьме ночи. Все трое подняли руки, и спустя минуту-другую около них остановился «Урал».

— Выдернуть, что ли? — крикнул, высовываясь, мужчина в лохматой шапке барсучьего меха. Это был не водитель «Урала», а сидящий с ним рядом.

— Да, да! Пожалуйста! — беспокоился Пантелей Афанасьевич. — Часа четыре кукуем. Люди вот помогали, да сил не хватило.

— Сейчас мы его, как морковку из грядки! — боевито ответила барсучья шапка. — Вяжи канат!

Небольшое усилие, и «Запорожец» Денежкина уже стоял на проезжей части.

— Спасибо! — радостно говорил Пантелей Афанасьевич. — Счастливой дороги!

— И вам того же! — сказал водитель «Урала», щупленький парень. — Не торопитесь.

— Постараемся, — улыбнулся Денежкин. — Ну, еще раз, спасибо, братушки!

«Урал» удалялся, но мощный рокот его слышался еще долго, потому что с той стороны, куда он ушел, как раз дул ветер.

— Тебе этот… в барсучьей шапке… не показался знакомым? — спросил Погорельцев Сербина.

— Да нет. Не припомню что-то.

— У меня память на голоса крепкая, — продолжал Погорельцев. — Помнишь, к отцу мы ехали, в деревню, а за оврагом бульдозером нору барсучью рыли?

— Помню. Так ты думаешь — тот прораб? — удивился Сербин.

— Он, он! Фамилию забыл. Не то Ширяев, не то… Ну да бог с ним! Выручили человека, и спасибо ему!

А шапка-то — видел? Барсучья! Или того барсука доконали, или в другом месте добыли где…

9

Следуя друг за другом, обе легковые машины въехали в Пышкино на рассвете. Как ни упрашивал Пантелей Афанасьевич завернуть к нему, Сербин и Погорельцев отказались: Денежкин живет в доме сына Павла, а Павел болен.

— Мы в гостиницу, — проговорил Погорельцев. — Машину поставим под окнами, доглядывать будем. Здоровья вашему сыну, Пантелей Афанасьевич!

Тот растрогался, жал им руки и обнимал.

— Хорошие вы, братушки! Спасибо за компанию! Лекарство достал, машина цела, а что под глазом синяк — пустяки! За жизнь свою человек не один раз кожу износит…

И Денежкин медленно покатил в свою сторону.

— Понравился мне человек, — сказал Сербин.

— Мужик что надо, — согласился Погорельцев. — Из крепкого поколения…