Остановились в маленьком теплом номере пышкинской районной гостиницы. Дежурная, полная пожилая женщина с мягким приятным голосом и добродушнымвзглядом, разбудила их в восемь часов, как они и просили. Помятые лица, воспаленные белки глаз красноречиво свидетельствовали о том, что времени для отдыха им не хватило. Взбадривали себя растворимым кофе — обжигающе горячим, густым. Усталость прошла, сон отлетел. Сербин пошел заводить машину, а Погорельцев — звонить Кошелеву. Петра Петровича не было. Секретарша сказала, что вчера ему стало плохо — пошел в больницу. Вот неприятность, подумалось Погорельцеву. Перед праздником они минут десять разговаривали по телефону. Голос у Кошелева был бодрый, с приятной хрипотцой. Договорились о встрече, о возможной поездке в тайгу хотя бы денька на два. А тут на тебе! Сбил недуг человека, что называется, с копылков.

— Вот такие у нас с тобой пироги, — говорил Погорельцев Сербину у машины, уже разогретой, работающей, готовой взять с места и покатить. — Петра Петровича нет. Но он обо всем договорился с этим егерем, с Мышковским. Есть резон ехать к нему, все выяснить.

Они расспросили встречного о здешнем егере, и тот сказал, что от гостиницы надо ехать налево по улице до конца, там повернуть снова налево, в проулок, и рулить до крайнего дома.

— Дом-то богатый? — спросил прохожего Погорельцев, в душе настроенный против Дениса Мышковского.

— Нет, не хоромы, — ответил встречный. — Ставни глухие, ворота кривые!

— Лень, что ли, починить? — хохотнул Погорельцев.

— А кто его знает!

Встречный пошел себе дальше. Был он слегка под хмельком, и Сербин заметил:

— Мужик пышкинский под стать мужику камаринскому! Смотри-ка, идет и штанишки подергивает!

Посмеялись — умолкли. Пока все складывалось для них невесело. Сидели в машине, обдумывали.

— А я полагал, что у Дениса дом не хуже, чем у Бориса, — рифмованно произнес Погорельцев.

— Я тоже такого же мнения был, — кивнул Сербин. — Егеря, лесники обычно не обижают самих себя.

— Я давеча, слушая Пантелея Афанасьевича, нарисовал образ Дениса Амосовича, — оказал Погорельцев.

— И каким же тебе он представлялся?

— Здоровым, как братец его, плутоватым. А питается только лосятиной в разных видах, пьет водку и запивает голимым медвежьим жиром!

— Вкусно! — рассмеялся Сербин. — И живописно! — Владимир Изотович продохнул. — Мы второй день живем натощак. Кофе есть кофе. Может, дернем сначала в столовую?

— Потом, потом. Найдем сперва этого супостата…

Дом егеря отыскали легко. И дом этот был в самом деле убогий: обыкновенный черный домишко под замшелой тесовой крышей, рядом — кривобокий сарай, подпертый поленницей березовых дров, навес, зияющий щелями, сквозь которые сыпался снег, так и не переставший за ночь. На цепи сидели две рыжих лайки и дружно, взахлеб, принялись гавкать на вошедших чужаков.

— Грызть кости задарма не хотят! — заметил Погорельцев.

На стук в сенную дверь долго никто не отзывался. Потом кто-то выступил из избы в сени, послышались тяжелые сбивчивые шаги, нарочито громкое покашливание, невнятное раздраженное бормотанье и хриплый спросонья голос:

— Кого черт принес спозаранок?

— Мы к вам по делам охоты — с лицензией, — четко сказал Погорельцев, назвал себя и Сербина. — Кошелев, — с вами о нас разговаривал?

— Что-то было такое… Сейчас отворю.

С оплывшим лицом и растрепанными волосами, небритый — таким предстал перед ними егерь Мышковский. От него разило перегаром. Близко посаженные глаза смотрели туманно, тускло. Он засунул пятерню в расстегнутый ворот рубахи, зевнул и стал усердно чесать волосатую грудь.

— Черт… не выспался… Вчера мотался на станцию. Жена с дочерью в город поехали погостить. От Пышкина станция в стороне, поезд проходит ночью… Устал!

— Нас тоже дорога измучила — сплошной гололед, — заговорил Погорельцев. — Ждали погоду, а ее нет. Отпуск кончается, решили отправиться на ночь глядя. Ничего, добрались… А что с Кошелевым — прижало сильно?

— Не знаю, — неохотно ответил Денис Амосович. — Я слышал, он должен на повышение пойти — директором свинокомплекса. Поголовье — десятки тысяч! Не надо и на охоту бегать.

— Если это правда, то мне Петра Петровича жаль, — сказал Сергей Васильевич. — С его-то честностью и с его-то здоровьем брать на себя такую обузу…

— Сдюжит. Мужик он жилистый… Проходите, усаживайтесь. Завтракали?

Гости сказали, что сыты, благодарят.

— Вам хорошо, а тут хоть сдохни. — Егерь зажмурился, замотал головой.

Погорельцев выразительно глянул на Сербина. Тот быстро сходил к машине, принес колбасы, банку рыбных консервов в масле, бутылку водки.

— Вот это по-нашенски! — взбодрился егерь. — Мой котелок гудит с пережору.

Он шлепнул ладонью по темени, встал и расправил плечи. На столе появились огурцы и капуста, кусок сохатины. Хозяин сам настрогал, посолил, поперчил. Колбасу резал Сергей Васильевич, бутылку откупоривал Владимир Изотович. Когда стол был накрыт, Сербин налил в два стакана, себя обошел.