Туся подвинулась в глубь чердака, поджала колени и положила на них свой лисий остренький подбородок.

— А вот когда я на звезды смотрю, особенно в зимнюю ночь, чувствую себя до ужаса одинокой. Хочется к печке, к теплу, зарыться в постель. Такие земные желания… Под зимними звездами я почему-то всегда представляю себя в заснеженном поле, огромном-огромном до неоглядности, где можно кричать и от крика охрипнуть, но никто на твой голос не отзовется.

Она задумалась, чуть покачиваясь.

— Вы тоскуете, Туся? Вы — одиноки?

Карамышев начал прислушиваться к ее замедленному прерывистому дыханию. Почему-то он ждал, что она сейчас всхлипнет или коснется рукой (наверно — холодной, дрожащей) его локтя, плеча…

— Вы правы, Олег Петрович, — тихо сказала она наконец, зарываясь лицом в колени. — Я одинока и виной всему — я сама! Ненавижу себя за свою покорность родителям…

— Покорность и послушание, как вы понимаете, понятия разные. Родители часто хотят видеть своих детей похожими на себя… Я тоже отец. У меня растет сын, и я вам признаюсь, что только о том и мечтаю, чтоб видеть в нем свое продолжение… Нет, нет, я не о том! Он должен быть лучше меня. И будет лучше! Но в моих отношениях к нему есть определенный родительский эгоизм. Куда от этого денешься!.. Не станете вы отрицать и того, что родители стараются предостеречь своих чад от ошибок, которыми сами грешили в молодости.

— Если бы так было с моими родителями! — огорченно воскликнула Туся. — Если бы только все было в этом…

— Но, по моим наблюдениям, вас и брата родители любят, — осторожно возразил Карамышев.

— Вы у нас всего несколько дней. Откуда вам знать наших родителей! — Ее раздражение усилилось, голос как-то натянуто зазвенел; наверное, на ее глазах появились слезы.

— Успокойтесь, — сказал Карамышев. — Да, это верно, — откуда мне еще знать! Однако же ваша обида на мать, на отца, как я представляю, едва ли оправданна. — Он решил нарочно клонить свою сторону. — В чем ваше горе, я думаю? Влюбились в прекрасного юношу. Были счастливы, упоены… и в один из самых прекрасных на свете дней объявили родителям.

Туся нервно, беззвучно смеялась и долго не приходила в себя.

— Что с вами? — спросил ее тихо, тревожно Карамышев.

— Нет, ничего, — очнулась она и выпрямилась, ставя удобнее ноги на лестничную перекладину. — А вы насмешили меня! Имейте в виду, никогда со мной не было и не могло быть того, что вам представилось. Знайте, что юноша с преданной, пылкой любовью у Туси Пшенкиной не существовал. Да. И на танцах я не бывала, потому что танцевать не умею и не люблю… Представьте девицу-урода, исключение из правил… Олег Петрович! — Она запаленно дышала. — Я вам не кажусь старухой?

— В ваши-то годы да говорить такое…

Туся затихла, сжалась, затем повела головой как-то потерянно и печально. Бледный овал ее лица смутно маячил в полутьме. Карамышев остро чувствовал напряженность ее состояния и тоже молчал.

— Смейтесь, стыдите меня, но мне кажется… жизнь уже прожита и надеяться не на что, — чуть слышно произнесла она.

Было бы лучше сейчас ее ни о чем не спрашивать, но Карамышев, поддаваясь человеческому сочувствию, не

утерпел:

— Вы пережили какое-нибудь потрясение? Это пройдет.

— Да, — с облегчающим вздохом отвечала она, и глаза ее блеснули. — Я привязалась к мужчине гораздо старше меня. Возможно такое? Или вы это считаете глупостью?

— Если такое случилось, значит, уже возможно. А глупо ли, нет, как знать? Одно хотел бы услышать от вас: вы увлеклись или вы полюбили?

— Теперь уж не знаю точно! — резко, с обидой сказала Туся и отвернулась.

В глубине дома ухнула дверь, открылась веранда, и голос Тусиной матери, Фелисаты Григорьевны, позвал с настойчивой сдержанностью:

— Дочь, поди-ка сюда!

Опять неслышно, летучей мышью, Туся порхнула по лестнице вниз. Протопали по дорожке белые сапоги, промелькнули и скрылись. Неразборчивым шепотом заговорили внизу два женских голоса — один умоляющий, тонкий, другой повелительный, жесткий.

Карамышев почувствовал себя виноватым, подумал, что это из-за него Фелисата Григорьевна выговаривает ослушнице-дочери. Но, к удивлению его, Туся скоро вернулась и уселась на прежнее место. Карамышев все так же лежал на боку, подперев кулаком щеку, и смотрел на звездную россыпь, к полуночи ставшую еще более яркой. Звезды лучились, мерцали над плотной, непроницаемой чернотой кедров. Вкрадчивым шепотом встретил Олег Петрович появление Туси:

— Попало небось?

— За что же? — был в ответ ее мягкий голос.

— Полночь, а вы с мужчиной наедине беседы ведете. В глазах родителей теперь для вас, пожалуй, нет оправдания.

— Вы правы. За каждым шагом следят. А мне надо кому-то рассказать, так надо, чтобы меня поняли, а вы — писатель, вы поймете.

— Спасибо вам, Туся, за искренность, — вырвалось горячо у Карамышева. — И все-таки… Мать вас журила, признайтесь?

— Вы меня прогоняете?

— Нисколько! Просто хотелось знать… — Он сел рядом с ней поудобнее, пальцы сцепил на затылке. — Сегодня какая-то редкая ночь…