Как только я повесила трубку, Уилл вошел внутрь. Он старше меня на год или примерно так. У него золотистые светлые волосы, квадратная линия челюсти и мечтательные голубые глаза. Нет нужды говорить, что именно благодаря ему у нас много посетителей-подростков. Они с Нэнси научили меня всему, когда я только пришла.

— Что случилось? — улыбаюсь я.

— Самир попросил меня помочь с коробками. — Он пинает одну, как будто обиделся. — Он говорит, что я привлекаю слишком много внимания. А я не привлекаю!

— Конечно привлекаешь, — я подталкиваю его в бок. — Сэм консервативен, так что делай всё, что хочешь, но за его спиной.

Он поднимает коробки и пихает их в совершенно неприличной манере.

— Думаю, он был не против, пока я не начал флиртовать с его дочерью.

Я смеюсь.

— О, mon Dieu (с фр. О мой Бог). У тебя хватило смелости сделать это?

Он ухмыляется в манере золотого мальчика.

— Она милашка.

— Ух ты. Я удивлена, что он не уволил тебя.

— Я тоже. — Его брови сошлись. — Думаешь, уволит, если узнает, что я с ней целовался?

Я задыхаюсь.

— Ты не делал этого!

— Вроде как делал.

Я похлопываю его по плечу в знак шуточного соболезнования.

— Было приятно знать тебя, Уилл. Я буду плакать на твоих похоронах.

— Не сглазь, — ворчит он. — Мне снятся кошмары о том, как Сэм бежит за мной с гребаным топором!

Мы оба смеемся так сильно, что у меня болит живот, и я сгибаюсь.

Появляется тень Сэма. Уилл подавляет мой смех, зажав мне рот рукой. Его плечи все еще трясутся от смеха, и я изо всех сил стараюсь молчать, но у меня не получается. Я представляю, как Самир бежит за Уиллом с топором, как в фильмах ужасов.

Уилл, должно быть, представляет себе нечто подобное, потому что продолжает фыркать, пытаясь подавить смех.

— Кажется, он ушел. — Он поворачивается, чтобы посмотреть на дверь, и мы оба замираем.

Доминик.

Он стоит у входа, как мрачный жнец.

Bordel (с фр. черт возьми).

Широкие плечи Доминика не позволяют свету проникать внутрь кладовой. Он также мешает мне вдыхать воздух.

Он одет в приталенный темно-коричневый костюм, который подчеркивает его развитую грудь и зловещий взгляд. У меня бы потекли слюнки, если бы не суровый взгляд его глаз. Он выглядит настоящим дьяволом.

После минуты молчаливого запугивания он направляется к нам и легко, слишком легко, оттаскивает Уильяма от меня. Словно мой коллега — мешок с гнилой картошкой.

— Убирайся, — рычит Доминик. Его уничтожающий взгляд оценивает Уильяма так, словно собирается расчленить его и танцевать на его останках.

Я никогда не видела его плечи такими напряженными. Его сильная челюсть подрагивает, а кулак, прижатый к боку, сжимается и разжимается.

Доминик никогда не был жестоким человеком — если не считать извращенного секса. Я никогда не видела, чтобы он был склонен к какому-либо виду насилия. Он предпочитал использовать свой мозг, чтобы манипулировать любым человеком для выполнения его просьбы.

Но этот Доминик? Он выглядит таким неуправляемым, словно готов совершить убийство.

Даже Уилл бросает на него настороженный взгляд, прежде чем обратиться ко мне:

— Камилла? С тобой все будет в порядке?

— А что ты сделаешь? Мм-м? — тон Доминика спокоен, но за ним скрывается бушующий ураган, который снесет все на своем пути.

— Иди, Уилл, — я начинаю направлять его к двери, но останавливаюсь, когда Доминик бросает на меня такой суровый взгляд, что я вздрагиваю.

Oh, Dieu (с фр. Ох, Боже).

Он может быть таким страшным. Его сила проникает мне под кожу, захватывает меня, душит, возбуждает.

В хорошие дни Доминик внушает страх. Разгневанный Доминик смертельно опасен.

Уилл неуверенно кивает и выходит. Я выдыхаю. Я только что спасла его от того, что Доминик собирался с ним сделать.

Я закрываю дверь и встречаюсь взглядом с Домиником.

— Что это было…

Слова застревают у меня в горле, когда Доминик встает передо мной и хлопает рукой по двери рядом с моей головой. Я вздрагиваю, и ненавижу, ненавижу это, но между моих бедер начинается пульсация, просто наблюдая эту его сторону.