Шрифт:
Единственное место, куда охотно брали толеранов на престижную работу, – секта «Вечный зов», но там в ходу были побои и телесные наказания. Этого Петухову больше не хотелось. Придется остаться в должности опытного лектора, но теперь он будет умнее: застрахует все части тела на всякий случай и станет дожидаться своего часа. Какие тяжелые времена настали!
Декабрь
36
– Придешь на вечеринку с ночевкой? – решительно спросила Юля Вовку Кирпичникова, столкнувшись с ним в раздевалке. Она решила дать ему самый последний шанс, объяснив свои намерения доступным для него языком.
– А куда? – оживился Кирпичников.
– Ко мне домой, – промурлыкала она и накинула на плечи легкую белоснежную шубку.
– А кто там будет?
– Ты и я, – многозначительно произнесла Юленька и одарила его обворожительной улыбкой.
– Не… так не пойдет. Меня не будет… – Он замотал головой и отвел в сторону взгляд.
– Кирпичников, – зазывно прошептала она, удерживая его за пуговицу рубашки. – Ты не понял, я тебя в постель свою зову.
– Что ж тут не понять, понял. Но не-е-е… не дело это.
– Какое еще дело? – опешила Юля. – Я тебя не на «дело» приглашаю! Я тебе что, не нравлюсь?
– Скажешь тоже, ты всем нравишься… – Он теребил в руках видавшую виды куртку, которую носил с первого курса. – Только… Не знаю, как тебе объяснить… – Он мялся и никак не мог выдавить из себя нужные слова. – Только неправильно это.
Он никак не мог попасть рукой в рукав облезлой куртки.
– Кирпичников, опомнись! ЭТО уже было. Согласна, что неправильно. Так давай сделаем правильно! Или ты в монастырь собрался?
– Не, кто ж меня возьмет, – с тоской протянул он. – Несдержанный я. Я ж на баб смотреть спокойно не могу… Слаб я… на баб.
У Юли мурашки по коже пробежали при упоминании о «слабости». Кирпичников продолжал подбирать слова:
– Вот и с тобой не сдержался. Так один раз – вроде как ошибся. Продолжать дальше этот срам никуда не годится! Там страсть порочная была и похоть.
– Знаешь, Кирпичников, страсть – это и есть преддверие любви.
Юля начинала злиться. Принципиальный в своей деревенской сексуальной политике Кирпичников был непробиваем.
– Ты про Игнатьевский лучше не вспоминай. – Кирпичников вдруг посерьезнел и понизил голос почти до шепота. – Там все поганое. Видела, как там людей корежило, а кого-то и до сих пор не отпускает. Там место гиблое, это я тебе точно говорю. Все как в последний раз: жрали, подыхали от тоски, продавали самое дорогое за деньги… Леха Ковригин – видела, каким стал? А Черепанова вообще решила, что тебя убила и в тебя же и превратилась… Вот и нас затянуло в этот беспредел…
– Ты о чем, Кирпичников? Я же тебя не в Игнатьевский приглашаю, а в свою квартиру. Под одеялом тебе точно нечего бояться. Я не страшная.
– Да при чем тут ты? На кой мы с тобой друг другу сдались? Что нас связывает, кроме безобразия? Переспать разок – это плохо, но все ж лучше, чем длительное распутство. Так что не в тебе дело. Нельзя мне в отношения вступать. Я жениться должен.
– Что? – не поняла Юленька.
– Невеста, говорю, у меня есть.
– А, это ты так верность хранишь? – поддела собеседника Юля.
– Да куда там… Изменяю, но разово. А в отношения ни-ни, хоть я и мужик… А тебе поберечь себя надо.
Юленька растерялась. Это точно с ней происходит? Она стоит перед жалкой деревенщиной, выпрашивает секса и выслушивает средневековые морали? «Распутство», «срам», «гиблое место» – что это?
– То есть ты не придешь? – растерянно переспросила Юля.
– Не-а. Сказал же – нет.
Юленька отказывалась верить своим ушам. С ней только что отказался лечь в постель какой-то Кирпичников.
– Не обижайся, – ободрил ее Кирпичников. – Ты себе найдешь кого-нибудь и замуж выйдешь. Ты – симпатичная.
– Что? – задохнулась Павлова. – Что ты сказал? Сим-па-тич-ная?
– Конечно, – живо подхватил Кирпичников. – Мордашка хорошенькая, волосы красивые, зубы белые… Очень даже ничего…
Так Юлю еще никто не оскорблял. Симпатичная?! Белые зубы?! Мордашка?! Это было гораздо хуже, чем отказ заняться с ней сексом. Он вызывал в ней жгучий, неведомый ранее, умопомрачительный похотливый голод.
– Извини, если что не так! Молодец, что не злишься. Ну, бывай, – произнес он и, застегнув куртку, выскользнул из вестибюля на улицу.
Юля осталась стоять в своей белой шубке с полным ощущением, что на нее только что вылили ведро с помоями.
Перед Новым годом междоусобная война в информационном отделе Толераниума обострилась. В праздничный эфир хотели залезть все и готовы были платить за него по немилосердному праздничному тарифу.