Шрифт:
от 18.06.2010
Пояснение:
Запись может указывать на нестабильность поведения лейтенанта Николь К. Эванс.
Длительность: 00:21:12
Отсканируйте код файла в системе для просмотра.
Транскрибация: прилагается (на 4 стр.)
Говорящие: Маркус Й. Кёнинг (К); Николь К. Эванс (Э).
К: «Потрудитесь мне объяснить, что это было?»
Э: «Я решила проверить, не притворяется ли он»…
К: «Боже, ты ещё сильнее похожа на Хьюго, чем я думал! Это Мачта тебя надоумил? Что я говорил тебе о его бредовых фантазиях? Ты полагаешь, Гектора сюда просто так положили, поверив ему на слово? Проводились сложные медицинские исследования, и все показали отсутствие сигналов в его нервных тканях. Кем бы он ни был, мы с тобой не имеем права его калечить, и нам повезло, что он серьёзно не пострадал».
Э: «Я не планировала так сильно»…
К: «Ты ещё это и планировала! Надеюсь, не с первой встречи с ним? Послушайте меня, лейтенант, отныне любые ваши предположения и действия должны перед проверкой и реализацией попадать вот в эти самые уши. Никакой самодеятельности. Компрендо?»
Э: «Не нужно со мной говорить в таком тоне, я вам не Хьюго номер два!»
К: «Очень хочется верить. Вот и докажите мне это, лейтенант Эванс».
7. Запись из личного блокнота детектива Маркуса Йенса Кёнинга
Заметка за период с 14.06.2010 по 21.06.2010
Мой расчёт слонов оказался неверным. Вместе с Чейзом Шоу убийств осталось два, а не три. Было ещё одно перед гибелью Энрике Федерико Мартинеса Переза. Браслет-пропуск в фитнес-зал «Рош-Фит» и линейку убийца позаимствовал у нулевой жертвы.
Оставив напарницу в полицейском участке, Маркус направился в Фокус. На проходящей через центр города части улицы Ренли-Уолтерса ему удалось отыскать антикварную лавку с хорошей репутацией. Содержащий её Йозеф Небел позиционировал себя как способного проконсультировать по советским интерьерным украшениям эксперта. Он тоже оказался переселенцем из ГДР, правда земляком Кёнингов не был и жил во Франкфурте-на-Одере.
Кёнинг оставил автомобиль на противоположной стороне улицы, чтобы было быстрее возвращаться в Управление и не крутиться на заполнившихся к вечеру перекрёстках.
Лавочка была небольшой и занимала всего пару комнат, однако количество лотов в ней оказалось столь огромным, что между ними даже Маркусу с атлетическим для его годов телосложением приходилось утягиваться и приподниматься на цепочках. Было совершенно непонятно, каким образом посетители умудрялись здесь ничего не разбить.
Выглядевшие дорого как две жизни вазы Небел расставил в самых неожиданных местах – у ног рядом с металлическими ручками комодов, на средневековых книжных этажерках, пахнущих столетиями, по краям от маятников шумящих часов, собранных руками мастеров далёкого прошлого.
На то, чтобы пробраться к стоящему за стойкой Йозефу через всю эту купленную когда-то давно нынешними мертвецами роскошь ушло больше минуты, хотя от двери до кассы по прямой было не больше трёх метров.
Терпеливо и с приветственной улыбкой ожидавший детектива антиквар поздоровался только когда тот наконец встал перед ним и расправил плечи.
Маркус поставил на столешницу картонную коробку, снял крышку. Вытащил первый свёрток и осторожно размотал полотенце.
– Потрясающий экземпляр, – цокнул языком антиквар. – Надеюсь, остальные в таком же состоянии?
– Ну как вам сказать, – помялся Маркус.
Йозеф потыкал пальцем в свёртки.
– Жаль, что у вас не полная коллекция, – искренне опечалился Небел. – Я мог бы выставить их за недурную сумму, скажем… В две тысячи… Конечно за ваши пять я могу предложить…
– Один был разбит и склеен, – перебил его Маркус. – И они не продаются, деньги меня совершенно не интересуют.
– Ну не в коробке же таким ладным фигуркам храниться…
– Именно в коробке, – возразил Маркус, поочерёдно разворачивая и ставя на стойку статуэтки. – Я из полиции, а это – вещдоки, и мне нужно знать о них всё, что знаете вы.
Разом помрачневший Йозеф сглотнул и поставил слона к остальным.
– Что ж… Они похожи на новодел восьмидесятых, но в действительности из набора тысяча девятьсот семнадцатого года. Там внизу на ногах есть клейма – змея, как символ семнадцатого года, и римская двойка – это февраль, красный месяц. Их немного таких осталось, после революции подобный декор объявили признаком мещанского духа и поначалу не шибко жаловали, лишь с тысяча девятьсот тридцатых они вновь начали обретать популярность.