— Черт, — закатывает глаза Рис, вздыхая, и смех ребенка приобретает восторженный оттенок, от которого мое сердце трепещет.

Палочка прижимается ко лбу ребенка.

— Ух ты, теперь я действительно не могу попасть тебе в рот. Можешь показать мне, как это делается?

Ребенок кивает, берет палочку и кладет ее в рот. Доктор Мэтьюс ухмыляется, и, к сожалению, даже я должна признать, что его ухмылка впечатляет. Жаль, что сегодня она прикреплена к моему врагу.

— Мы собираемся потусоваться вместе в ближайшее время? — Рис наклоняет подбородок вниз, осматривая ребенка. Мальчик качает головой. Нет. — Да, надеюсь, что нет. Будь здоров, дружище.

Мать и ребенок прощаются, а я остаюсь, прислонившись спиной к противоположной от доктора Мэтьюса стене и упираясь в нее ладонями. Комната выкрашена в мягкий фиолетовый цвет и украшена простыми картинами в рамочках, искусно написанными благодарственными письмами и фотографиями детей, которых они с доктором Лерер лечили на протяжении многих лет. Этому человеку не больше тридцати пяти лет, но, похоже, он уже успел сделать неплохую карьеру.

— Канцелярские принадлежности, — говорю я, желая поскорее покончить с этим. На Риса Мэтьюса приятно смотреть, но я чувствую себя из-за него как в дерьме. Я не хочу проводить больше времени, чем нужно, с так называемым доктором мечты.

Он облокачивается на свой стол и смотрит на меня, и на секунду, по не поддающейся логике причине, мне кажется, что он раздевает меня глазами.

Медленно. Соблазнительно. Даже чувственно.

Как его голубые глаза скользят по моему цветастому винтажному платью, расстегивая пуговицы точными, умелыми воображаемыми пальцами. Я наблюдаю за тем, как напрягается его челюсть, горло перекашивается, а на губах появляется кривая ухмылка. Возможно, я схожу с ума, но мне все равно. От этого у меня восхитительно сжимается низ живота.

— Ты избавилась от этого причудливого фаллоимитатора?

— Мотивирующей руки? Нет.

— Кружка?

— Нет.

— Ручка?

Я поднимаю руку и почти триумфально размахиваю розовым шприцем. Он почти ухмыляется. Почти.

— Давай начнем с самого начала, хорошо? — Его тон сглаживает все опасения, возникшие у меня, когда я вошла в эту дверь. Наверное, самое время напомнить себе, что его бывшая несколько часов назад угрожала обезглавить меня, если я хоть раз посмотрю на него не так.

— Ладно, — колеблюсь я, все еще прислонившись спиной к одной из его стен. — Я за позитивные эмоции.

— Очевидно, — он приподнимает бровь, как будто это плохо.

Он подходит ко мне, и я хочу, чтобы мои глаза закатились обратно в свои впадины и я отдалась его невероятному аромату. К счастью, я этого не делаю. Он мой босс, он засранец, и он переживает очень грязный развод с моим другим боссом. Если этого недостаточно, чтобы не позволять доктору Мэтьюсу играть с моей головой, чувствами и сердцем, то давайте не будем забывать, что он старше меня минимум на двенадцать лет, если не больше. А мне всего двадцать два.

— Меня зовут Рис Мэтьюс, — он вынимает одну руку из кармана и протягивает мне. Я кладу свою маленькую ладонь в его огромную. Когда мы соприкасаемся, между нами что-то вспыхивает. Словно зажженный провод бомбы, обещающий взорваться. Воздух становится густым и насыщенным. В моем горле застревает дыхание пустынного ветра.

У Риса Мэтьюса суровое рукопожатие. Кожа у него грубая, руки большие, пальцы квадратные и чистые. Я глотаю воздух. Видит Бог, мне нужен кислород для работы мозга.

— Я Саванна Мартин, — отвечаю я.

— Саванна Мартин, — пробует он мое имя на губах. Мне нравится. Надеюсь, ему тоже. — Сколько вам лет, мисс Мартин?

— Двадцать два. — «А тебе?» спрашиваю я его с помощью силы телепатии. Очевидно, недостаточно громко, потому что он не отвечает.

— Практически младенец, — бормочет он, но это не мешает ему еще раз проверить мои младенческие кости. У меня клубничные светлые волосы, глаза цвета денег, пухлые губы и изгиб фигуры. Я — углеводы. Барби, которая знает, что для нее полезно, и предпочитает тако и мимозы, то есть углеводы. Пока что я не слышала жалоб от мужчин, с которыми встречалась, но мне хотелось бы иметь тощую фигуру его бывшей жены Кендалл Дженнер.

— Ну, мой педиатр не согласится. Он бросил меня, когда мне исполнилось восемнадцать, — промурлыкала я, и из моего горла вырвался безумный смех.

И тут он улыбается.

Не ухмыляется, не скалится, не лыбится, а действительно улыбается.

И. Это… Великолепно.

— Свежее мясо — наша профессия, — говорит он, и тут мне в голову приходит нечто безумное. Мы все еще пожимаем друг другу руки. Его пальцы касаются моего запястья, и не слегка. Он как будто массирует место, о котором я и не подозревала, что оно такое чувствительное и заряженное. Я сейчас умру. Я уверена в этом. Оргазм от рукопожатия — это ведь не дело, верно? Так почему же мои трусики такие влажные? И почему я так сильно сжимаюсь изнутри?