С другой стороны, так-то поглядеть, выходит, мне нигде не по нраву. Ни у ленточки, ни на болотах. Города не годны, деревни бедны. Чего я ожидаю увидеть, сверля тяжким своим взором расстилающуюся передо мной окрестность? Полустанок и полустанок. Вполне резонное ничего посреди багровеющего нечто. Только собака эта негодная портит всю картину.

Окончательно слиться с фоном не дает.

Ведь я ж чего хочу? Только лишь, чтобы меня оставили в покое. Дали схорониться от греха и по возможности переждать самое страшное. То есть попросту зажмуриться и шабаш. Что в этом может быть плохого? Глоток не грызу, кровь чужую кружками не пью, даже лепту малую трудов своих праведных на нужды все громче погромыхивающей за горизонтом государевой машины не вношу, благо и дружусь лишь только на последнюю поддержку штанов, больше мне ничего и не надобно. Но нет, не хотят меня оставить в покое, ни там, ни тут, все тыкают, все за глаза клеймят и во всех грехах по кругу обвиняют.

Ясно мне, чего я хочу. Остановить свой бег. Зажмуриться, заткнуть уши, оборвать всякую связь с помирающим миром и спокойно дождаться так или иначе неизбежного разрешения. Так почему даже этого мне не дают, почему не позволяют?

Вагончик тронулся, провожая понурую вохру по ту сторону небытия.

Ее-то адская гончая поди не тронет. Ей только мне потребно нервы портить и жилы тянуть. Ж-животное.

Ну ничего, мы с тобой еще расквитаемся. Дай только срок освободиться из пут сложившейся ситуасии. Я же, если подумать, огнепсину эту ничуть не боюсь. Чем она мне может послужить угрозою? Клыков, как у ней, я уж повидал немало за последние деньки этого гнилого мира, и были те клыки прилажены не на глупую собаку, у которой и намерения того — разве что голод свой лютый утолить случайным прохожим котом. Но у графьев болотных тех клыков — полон рот бывает, в три ряда без прорехи, и с куда более худшими интенциями. Если так подумать, даже местный урядник куда более чистосердешный человек, хоть в целом и скотина. Этот хотя бы не притворяется, что сейчас научит тебя высшему пониманию человеческого бытия, а просто и без прикрас начинает вымогать у тебя денег, причем делая это скорее из общей любви к искусству, нежели из высшего чувства справедливости. Но за ленточкой всё не так, там из тебя попутно душу вынут, причем сделают это исключительно согласно букве закона. Ознакомьтесь, господин, с уложением, вот тут в пункте три подпараграфа шестьдесят черным по белому сказано, что лишняя пара носок вами в чемодане была провезена незаконно и должна быть всяко конфискована, вы имеете полное право оспорить данное решение в суде, спустя положенный срок он вернет вам стоимость утраченного имущества, если признает действия распорядителя незаконными. А теперь кру-угом, шагом марш!

Здесь же любым законом, смеясь, вполне честно и незамысловато подотрутся, даже стараясь при этом сделать вид, что что-то там исполняют. Тут, как говорится, все честно, тут с ранних пор, как водится, не закон, а кистень. И какие теперь могут быть претензии? Никаких. Потому я и спешу убраться из городов подальше, подобру-поздорову, покуда цел, вот только и в релокасии этой неказистой должно соблюдать известную осторожность и даже опаску. Всякий знает, что на достаточном удалении от городов серая пустота полустанков постепенно и неминуемо оборачивается каменистой пустошью сухой приполярной тундры, где не то чтобы полустанков да верстовых столбов — иной раз ежиной норки от горизонта до горизонта не рассмотреть.

А стоят там, будто бы, одни только редкие дольмены из окатанных древним ледником валунов — свидетели растворившихся в непроглядной древности веков, могилы неведомых завоевателей на перекрестках забытых кочевых путей. Разве что эти камни помнят те далекие времена, когда тут еще росли тысячелетние леса, водились сохатые лоси и саблезубые олени. С тех пор по тем местам ватагой пронеслось туда-сюда столько лихого народу, что ничегошеньки от седой старины не осталось, а только черная жижа сочится там из-под земли и бороздят небеса вымершие синие киты в образе столбовых облаков.

Как говорят в народе, кому куда, а мне туда не надо. Уж простите.

А потому кровь из носу, а надо мне с борта ентого панцерцуга снисходить, как бы косо на меня ни поглядывал иной вагонопровожатый, даже будь он в образе огненной собаки, у, волчья сыть, у, сучий потрох.

Когда-то в детстве у меня была мечта. Оказавшись однажды у бабули с дедулей на даче, я неожиданно для себя почувствовал такой прилив бодрости и восторга от единения с окружающей природой со всеми ее комарами, лесочками, речушками, камышами, грибами и растущей повсеместно волчьей ягодой, что меня за уши невозможно было оттащить из лесу, я сутками куковал в одиночестве у быстрого ручья или готов был час в один конец на скрипучем велосипеде с неудобной высокой рамой мотаться до дамбы и обратно только лишь затем, чтобы набрать там красивых топленых в воде коряг. Тогда-то у меня и появилась мечта вот точно так же жить в свое удовольствие наедине с природой, а людей вокруг не видеть вовсе.

Надо отметить, неожиданным образом обернулось в итоге то мое желание. Сколько раз я возвращался в полудикие места и сколько раз сбегал оттуда, споткнувшись о местный дикий люд, холодные уличные туалеты и необходимость пять верст зимой тащится до дому по бодрому морозцу или огульной жаре от места поломки чертового панцервагена. Никогда бы я не подумал, что случится так, что я снова решусь бежать от комфорта городов в сельскую глушь, как собственно даже и в страшном сне не помыслил бы я о том, как обернется в итоге дело. Не мое личное, не настолько я еще самолюбив, а вообще всякая вселенская судьба живущих на этом свете. Как говорится, никакого воображения бы не хватило.

И вот теперь как будто гляжу я за окно на сигающие вверх и вниз обвислые электрические столба, а происходящему ничуть не удивляюсь. Это же так логично — вспомнить былые времена, вернуться к сырым ароматам хвойного леса, к собиранию земляники в лукошко, а комаров — на лицо. И забыть все то, что творится у меня за спиной, забыть хотя бы на миг в тщетной надежде, что минует, пронесет, распогодится. Как-нибудь само по себе, без меня, без моих бесконечно малых, тщетных усилий.

Вот только не надо на меня так смотреть. Мол, знаменитый на всю пресс-хату Полковник сбежал, струсил, задал стрекача, ушел на рывок, вскинул лапки кверху и был таков. Мне ваша укоризна по барабану. Не буду кривить душой, мог бы я еще пошуршать, мог бы еще покочевряжиться. Вот только зачем мне это? Спасителем миров я становиться не желаю, моральным компасом ни для кого быть я тоже не намерен. Меня волнует исключительно собственное довольствие, выживание и будущность. А здесь, в самой глуши, мои шансы откровенно повышаются. Выкупить у деревенских за ящик белой дедовскую берданку да уйти себе в лес, на подножный корм. Чем, скажете, плохо?

Что мне помешает исполнить мой эскапистский план? Ну, кроме треклятой горючей псины, чтоб ей пусто было.

Чувствуя, как древний панцерцуг снова принялся замедлять ход, приближаясь к переезду, я машинально вытянул шею, вглядываясь в сизый полумрак по ходу состава. Где-то там ко мне приближался еще один полустанок, такой же безликий, как и все прочие до него. Надо брать себя в руки и решаться. Черт с ней, с собакой. Да я так устал от этого затяжного ожидания, что задам сейчас такого стрекача — ни в жизнь меня не догонишь!